"...читать нужно не для того, чтобы понять других, а для того, чтобы понять себя". Эмиль Мишель Чоран

понедельник, 9 февраля 2015 г.

В день рождения писателя. Юрий Коваль "Капитан Клюквин"

На Птичьем рынке за три рубля купил я себе клеста. Это был клёст-сосновик, с перьями кирпичного и клюквенного цвета, с клювом, скрещённым, как два кривых костяных ножа.
Лапы у него были белые, — значит, сидел он в клетке давно. Таких птиц называют «сиделый».
— Сиделый, сиделый, — уверял меня продавец. — С весны сидит.
А сейчас была уже холодная осень. Над Птичьим рынком стелился морозный пар и пахло керосином. Это продавцы тропических рыбок обогревали аквариумы и банки керосиновыми лампами.
Дома я поставил клетку на окно, чтоб клёст мог поглядеть на улицу, на мокрые крыши сокольнических домов и серые стены мельничного комбината.
Клёст сидел на своей жёрдочке торжественно и гордо, как командир на коне.
Я бросил в клетку семечко подсолнуха.
Командир соскочил с жёрдочки, взмахнул клювом, и трах! — семечко разлетелось на две половинки, а клест снова взлетел на своего деревянного коня, пришпорил и замер, глядя вдаль.
Надо было придумать клесту имя. Мне хотелось, чтоб в имени был отмечен и его командирский нрав, и крепкий клюв, и красный цвет оперения.
Нашлось только одно слово, в котором есть и клюв и красный цвет, — клюква. Подходящее слово, ведь клесты живут в северных лесах, где меховые и клюквенные болота. Жаль только, нет в клюкве ничего командирского. В конце концов я назвал клеста — Капитан Клюквин.

На следующий день я проснулся пораньше, готовясь послушать утреннюю песню Капитана.
Рассвело. Солнечное пятно еле наметилось в пасмурных облаках, низко бегущих над крышей мелькомбината.
«Цик…» — услышал я.
Потом ещё:
«Цик, цик…»
«Убогая песня, — думал я. — «Цик», и всё. Маловато».
Почистив немного перья, Капитан Клюквин снова начал цикать. Вначале медленно и тихо, но после разогнался и кончил увесисто и сочно: «Цок!»
Новое колено в песне меня порадовало, но Капитан замолчал. Видно, он пережидал, выдерживал нужную паузу, прислушивался к песне, которая, так сказать, зрела у него в груди.
Впрочем, и настоящие певцы-солисты не сразу начинают кричать со сцены. Настоящий солист-вокалист постоит немного, помолчит, прислушается к песне, которая зреет в груди, и только потом уж грянет:
- Люблю я макароны!
Отцикав положенное, Капитан Капитан легонько запел. Песня получилась удивительная. Она начиналась тихим и печальным «тиу-лиу», потом сменилась задорно-молодежным посвистом, а дальше зазвенели колокольчики, как у жаворонка, послышался какой-то щебет, трели и, наконец, рулады, как у певчего дрозда.
Капитан Клюквин был, оказался, настоящий певец, со своей особой, неповторимой песней. Теперь каждая утро я слушал песню клеста, а потом кормил его подсолнухами, давлеными кедровыми орехами и коноплёй. Особенно клест любил еловые шишки.
И характер у Капитана оказался беспокойный. Весь день прыгал он по клетке, расшатывал клювом железные прутья или выламывал дверцу. Порой он любил повисеть вниз головой, задумчиво глядя в пространство.
Но больше всего хотелось Капитану раздолбать всё на свете. Прикончив шишки, какие полагались ему в этот день, он  принимался долбить бузинную жёрдочку — своего деревянного коня. Яростно цокая, он смело рубил сук, на котором сидел.
* * *
Один раз я нарочно оставил клетку открытой.
Удивленно зацокав, Клювин и вскарабкался на крышу клетки. С минуту он сидел на крыше и подбадривал себя песней, а потом решился лететь. Он пролетел по комнате, и уселся на стеклянную крышку аквариума, пристально разглядывая, что там делается внутри, за стеклом.

Там под светом рефлектора раскинулись тропические водоросли - амазонские кабомбы и криптокорины, а между ними плавали королевские тетры — тёмные рыбки, рассечённые золотой полосой.
Подводный мир заворожил клеста. Радостно цокнув, он долбанул в стекло кривым клювом. Метнулись королевские тетры и  клёст слетел с аквариума  и напрямик к яркому солнечному окну. Он ударился головой о стекло и, ошеломлённый, упал вниз, на крышу клетки.
* * *
Осень между тем сменилась плохонькой зимой. На улице бывал то дождь, то снег, и только в феврале начались морозы. Крыша мелькомбината наконец-таки покрылась снегом, и от этого у Капитана поднялось настроение. Он пел целыми днями, и песни его звучали сочно и сильно. К этому времени Капитан свободно летал по комнате и подолгу сиживал на аквариуме, разглядывая, как течет подводная жизнь в тропиках.

В феврале, между прочим, я купил себе гитару и стал разыгрывать пьесы старинных итальянских композиторов. Особенно часто я играл Пятый этюд Джульяни.
Этот этюд играют все начинающие гитаристы, и смысл его заключается в плавном, однообразном чередовании звуков. Когда играешь быстро, звуки сливаются, и выходит, вроде ручеёк журчит.
У меня ручейка не получалось, вернее, тёк он слишком уж медленно, но всё-таки дотекал до заключительного аккорда.
Капитан Клюквин отнёсся к моей игре с большим вниманием. Поначалу звуки гитары его потрясли. Он даже бросил петь и только изредка восхищённо цокал.
Но скоро он перешёл в наступление. Как только я брал гитару, Клюквин начинал оглушительно цикать. Ему явно хотелось меня переорать.
Ноты запутывались в пальцах я злился и швырял в клеста пустыми шишками или загонял его в клетку, под пиджак. Но и из-под пиджака доносилось зловещее цыканье Капитана.
Когда я выучил этюд и стал играть его более верно, Клюквин успокоился. Он пел теперь тише, то и дело украшая пение трелью.
До этого мне казалось, что клёст орет как попало, но,  прислушавшись, я понял, что это не так. Клест вроде бы приноравливается ко мне.
Я стал нарочито играть медленно, прислушиваясь к гитаре и пению. Он сопровождал игру деликатным циканьем, а в паузах заворачивал трель.
Конечно, выглядело всё это не так уж прекрасно — корявая игра на гитаре сопровождалась кривоносым пением, но я пришёл в восторг и мечтал уже выступить с клестом в Центральном доме детей железнодорожников.
* * *
Теперь ручеёк потёк у меня более уверенно, и Капитан Клюквин добавлял в него свежую струю.
Единственно огорчало, что мы пели и играли, находясь далеко друг от друга. Я сижу  на диване, а Капитан, как правило, на аквариуме.
Я стал было придумывать, как приделать к голове какой-нибудь красивый сучок или сосновую ветвь, но потом решил усадить клеста на гриф гитары.
Долго я ломал голову, как это сделать, и наконец составил небольшой план.
На следующий день я не стал клеста кормить. После утренней песни Капитан вылетел из клетки, обшарил все шкафы и письменный стол, но не нашёл даже пустой ольховой шишечки. Голодный и злой, он попил из аквариума и вдруг почувствовал запах смолы.
На гитаре, что висела на стене, за ночь выросла шишка, как раз на том месте, где находятся колки для натягивания струн. Шишка была свежая, и от неё пахло смолой на всю комнату.
Капитан взлетел и, вцепившись в шишку когтями, стал выдирать её из грифа. Однако шишка — хе-хе! — была прикручена проволокой. Пришлось долбить её на месте.
Подождав, пока клёст хорошенько вработается в шишку, я стал осторожно снимать с гвоздя гитару. Я думал, что Капитан испугается и улетит, но он ещё крепче впился в шишку.
Гитара зацепилась за гвоздь — пришлось дёрнуть посильней. Капитан зарычал на меня.
Отделив гитару от стены, я плавно повлёк ее по комнате и через минуту сидел на диване. Гитара была в руках, а на грифе трещал шишкой Капитан Клюквин.
Левая рука заняла исходную позицию очень близко к шишке. Капитан сердито цокнул, подскочил ко второму ладу и ущипнул меня за палец. Раздражённо помахав крыльями, он пошёл пешком по грифу доколупывать шишку.

Ласково взял я первую ноту — и тут же задребезжала проволока, хрустнула шишка, а клёст подпрыгнул и зацокал громко и радостно, как лошадь копытами по мостовой.
Я играл медленно и пугливо, а Капитан долбил шишку, цокал, выдавал трели и изредка пробегал по грифу, чтоб клюнуть меня в палец.
* * *
Оканчивался месяц март. С крыши мелькомбината свешивались крупные сосульки, облепленные мукой.
В хорошую погоду клетку с клестом я выставлял на балкон, чтобы он подышал свежим воздухом.
Капитан Клюквин весь день пел на балконе, клевал снег и сосульки, которые я подкладывал в клетку.
На звук его голоса залетали синицы московки. Они клевали коноплю и сало в кормушках и пересвистывались с Капитаном.
Иногда синицы садились на крышку клетки и начинали дразнить клеста, сыпали на него снег и тинькали в самое ухо. Клюквин реагировал на синиц по-капитански. Он воинственно цокал, стараясь ухватить московку за ногу. Синицы увёртывались и хохотали.
Но скоро синицы стали наводить на Капитана уныние. С их прилётом он мрачнел, прятал голову в плечи и бросал петь. Лишь когда они улетали, выпускал вдогонку звонкую трель.
Дома он чувствовал себя лучше: аквариум, шишки, гитара — милая, привычная обстановка.
По вечерам, с заходом солнца, мы играли Пятый этюд Джульяни и глядели на аквариум, как там течёт подводная жизнь в тропиках.
И всё-таки в середине апреля настроение клеста сильно изменилось. Даже шишки долбил он не так яростно.
«Дела неважные, — думал я.
* * *
Но отпускать его было уже опасно. Слишком долго просидел Клюквин в клетке, теперь он мог погибнуть в лесу, от которого отвык.
Я прочитал специальные книжки, можно ли отпускать на волю птицу, которая долго просидела в клетке. В одних говорилось — нельзя, в других — отпускай.
«Ладно, — решил я в конце концов, — пусть сам выбирает».
Однажды я вынес клетку на балкон и повесил её на гвоздик. Дверь с балкона в комнату оставил открытой.
А в комнате, в комнате я устроил настоящую ярмарку — развесил под потолком гирлянды еловых, сосновых, ольховых шишек, кисти рябины и калины, связанные вениками, повсюду натыкал еловых веток.
Капитан видел всё, что делается в комнате, через стекло и через открытую дверь.
Потом я вышел на балкон и открыл дверцу клетки. Теперь он мог лететь в комнату, где раскачивались под потолком гирлянды шишек, где светился аквариум.
Капитан Клюквин вышел на порог клетки, потом вскарабкался на её крышу, клюнул зачем-то железный прут и вдруг ахнул с балкона в небо. Он пролетел немного к мельничному комбинату, потом резко повернул и набрал высоту.
Какое-то мгновение я видел его красную грудь, а потом он пропал, улетел за наш дом, за пожарную каланчу, к сокольническому лесу.
Наверное, неделю я не снимал клетку с гвоздя на балконе, и в комнате сохли под потолком связки калины и рябины, гирлянды шишек.
Оканчивался апрель, и я каждый вечер сидел на балконе, наигрывал Пятый этюд Джульяни, ожидая Капитана Клюквина.