"...читать нужно не для того, чтобы понять других, а для того, чтобы понять себя". Эмиль Мишель Чоран

воскресенье, 11 мая 2014 г.

Воскресное чтение. Питер Тримейн "Призрак Тюлифанского аббатства"

Даже самые близкие друзья порой остаются для нас загадкой, особенно если мы познакомились с ними уже в зрелом возрасте. Часто мы бываем поражены, увидев их близких — скажем, родителей. Тогда вдруг становится понятнее, почему этот человек ведет себя так, а не иначе. В рассказах Конан Дойла Холмс к моменту встречи с Ватсоном — уже взрослая, полностью сформировавшаяся личность, и о его прошлом мы узнаем очень мало. Многие читатели задавались вопросом: что за детство было у мальчика, из которого вырос Шерлок Холмс? Каким он был в отрочестве, каким — в свои университетские годы?


Должен признаться, я почти не помню случаев, когда бы видел моего достойнейшего друга, Шерлока Холмса, знаменитого детектива-консультанта, взволнованным. Обычно он столь бесстрастен, что слово «спокойствие» кажется слишком слабым для описания его привычного поведения. Но вот как-то вечером я зашел к нему, чтобы поинтересоваться мнением по поводу моей рукописи, черновика рассказа об одном из его дел, которое я назвал «Загадкой Торского моста».

К своему удивлению, я нашел Холмса сидящим в напряженной позе. Трубка погасла, длинные бледные пальцы сжимали исписанные мной страницы, а брови были недовольно сдвинуты.

— Черт побери, Ватсон! — встретил он меня с порога резким восклицанием. — Вам непременно нужно было выставить меня на посмешище таким вот образом?

Я был, признаться, несколько обескуражен столь необычным приветствием.

— Мне казалось, о вас тут не сказано ничего плохого, — обиженно возразил я. — Вы, как сами тогда же и заметили, оказали помощь замечательной женщине, ну а что касается мистера Гибсона, то для него это был хороший урок…

Он перебил меня:

— Да нет же! Я говорю не о деле Грейс Данбэр, которое, если уж вы о нем заговорили, было не столь эффектным, каким изобразило его ваше творческое перо. Нет, Ватсон, нет! Меня возмущает, — он помахал передо мной листами, — вот это ваше громоздкое предисловие. Вы говорите о моих нерасследованных делах как о неудачах. Я всего лишь упомянул о них к слову, а вы теперь заявляете мне и читателям «Стрэнда», что ведете им счет и держите записи о них в банке «Кокс и К°», в какой-то паршивой курьерской сумке!

— Я не думал, что вы станете возражать против этого, Холмс, — ответил я с досадой.

Он махнул рукой, словно отметая мои чувства.

— Я возражаю против того, как вы говорите об этих делах! Вот, слово в слово… — Он близоруко вгляделся в мою рукопись. — «Некоторые из дел, и довольно интересные, окончились полной неудачей, и поэтому едва ли стоит о них писать: задача без решения может заинтересовать специалиста, а у случайного читателя вызовет лишь раздражение. Среди таких незаконченных дел — история мистера Джеймса Филимора, который, вернувшись домой за зонтиком, бесследно исчез». Вот так! — Он бросил на меня негодующий взгляд.

— Но, дорогой мой Холмс, это же в точности ваши собственные слова. В чем я допустил ошибку?

— Ошибкой было вообще упоминать об этом. Ваше описание не полностью отражает суть дела. Оно вырвано из контекста. Случай с Джеймсом Филимором — кстати сказать, он носил чин полковника — произошел, когда я был еще совсем молодым. Я тогда только что окончил второй семестр в Оксфорде. В тот раз я впервые скрестил шпаги с человеком, который доставил мне столько хлопот впоследствии. Я говорю о профессоре Мориарти.

При этих словах я вздрогнул. Обычно Холмс становился чрезвычайно скрытным, когда дело касалось его столкновений с профессором Мориарти, этой зловещей фигурой, к которой мой друг, кажется, питал одновременно и презрение, как к преступнику, и уважение, как к человеку выдающегося ума.

— Я об этом не знал, Холмс.

— Вы бы ничего больше и не узнали, если бы не вздумали упомянуть в своих записках этот единственный случай, в котором Мориарти удалось меня переиграть.

— Мориарти переиграл вас?

Теперь я заинтересовался по-настоящему.

— Не стоит так удивляться, Ватсон, — сказал Холмс. — Даже злодеям иногда случается одержать победу. — Он помолчал и негромко прибавил: — Особенно когда такой злодей, как Мориарти, заручится в своих гнусных замыслах содействием темных сил.

Я рассмеялся: мне ведь было известно, с каким пренебрежением Холмс относится к вере в сверхъестественное. Я помнил, как он отреагировал на письмо от торговой компании «Моррисон, Моррисон и Додд», то самое, с которого началось дело «Вампир в Суссексе». Но смех замер у меня на губах, едва я заметил, каким мертвенно-бледным стало лицо Холмса. Он неотрывно смотрел на пляшущие языки огня в камине, словно весь погрузился в воспоминания.

— Я не шучу, Ватсон. Мориарти тогда призвал на помощь темные силы. В этом не может быть и тени сомнения. Это единственный случай, когда я потерпел фиаско, полное, сокрушительное поражение в попытке предотвратить ужасную трагедию, память о которой будет преследовать меня до самой могилы.

Холмс тяжело вздохнул и, кажется, только теперь заметил, что его трубка не зажжена. Потянувшись за спичками, он предложил:

— Налейте две рюмки этого чудесного «Хеннесси» из графина на столе и сядьте. Раз уж я зашел так далеко в своих признаниях, лучше рассказать историю до конца, пока ваше воображение не разукрасило какими-нибудь диковинными подробностями то немногое, что вам известно.

— Ну, знаете ли, Холмс… — осерчал было я, но он пропустил мои слова мимо ушей.

— Прошу вас, обещайте хранить услышанное в тайне до тех пор, пока мой прах не ляжет в родную землю.

Если здесь необходимо какое-то предисловие, следует начать с того, о чем я к тому времени уже был осведомлен и чему уделил несколько слов в рассказе, который назвал «Дебош в клубе на Килдэр-стрит». Холмс происходил из голуэйских Холмсов. Как и его брат Майкрофт, он учился в Тринити-колледже в Дублине, где в один год с Оскаром Уайльдом получил стипендию для продолжения образования в Оксфорде. Имя Шерлок пришло, по-видимому, с материнской стороны: его мать тоже была из хорошей англо-ирландской семьи. Холмс всегда очень неохотно говорил о своей биографии, хотя для людей достаточно проницательных намеки на его ирландское происхождение были очевидны. Когда ему было необходимо скрыть свое настоящее имя, он часто назывался Альтамонтом, выдавая себя за американского ирландца. Альтамонт — так называлась фамильная усадьба Холмсов под Беллишерлоком.

Вооруженный этими биографическими сведениями, я взял рюмку холмсовского коньяка и стал слушать его удивительную и страшную историю. Я привожу ее здесь в точности так, как она прозвучала из уст моего друга.

— Окончив первый семестр в Оксфорде, я вернулся в Дублин, погостить в доме моего брата Майкрофта на Меррион-сквер. Однако оказалось, что делать мне там особенно нечего. В офисе первого заместителя министра финансов, где служил Майкрофт, тогда царила какая-то суматоха, и по этой причине брат никак не мог выделить время на обещанную мне рыбалку. Вместо этого он уговорил меня пойти с Абрахамом Стокером, который учился когда-то вместе с ним в Тринити, в «Роял» на спектакль. Абрахам, или Брэм, как он предпочитал зваться, был также близким другом сэра Уильяма и леди Уайльд — они жили неподалеку, через площадь, а с их младшим сыном, Оскаром, я тогда учился в Оксфорде.

Брэм был человеком с большими амбициями: он не только работал вместе с Майкрофтом в Дублинском замке, но и писал в свободное время театральные критические обзоры, а вечерами редактировал недавно основанный им журнал. Он уговаривал меня написать статью о громких дублинских убийствах, но так как никакого вознаграждения не предполагалось, я вежливо отказался.

Мы вошли в фойе «Рояла», и тут Брэм, добродушный громкоголосый великан с рыжими волосами, глядя поверх голов, окликнул кого-то. Перед нами возник худой и бледный человек, и Брэм дружески пожал ему руку. Это был юноша примерно моих лет и хорошо мне знакомый: его звали Джек Филимор. Он тоже учился в Тринити-колледже. Сердце у меня дрогнуло, и я принялся высматривать в толпе знакомое и, должен признаться, чрезвычайно дорогое мне женское лицо. Однако Филимор пришел один. Его сестры Агнессы в театре не было.

В присутствии Брэма мы, как и полагалось, обменялись несколькими теплыми словами о нашей альма-матер. Я заметил, что мысли у Филимора во время этой светской беседы витали где-то далеко, да и у меня, если говорить откровенно, тоже. Мне не терпелось подыскать подходящий повод и расспросить Филимора о его сестре. Да, Ватсон, пусть уж все узнают правду, но только не раньше, чем я покину этот мир.

Любовь, дорогой мой Ватсон. Любовь! Думаю, вы заметили, что все эмоции, а эта в особенности, в высшей степени чужды моему уму. Такова правда, и с тех пор как я повзрослел достаточно, чтобы это понять, я считаю любовь несовместимой с холодным рассудком, который ценю превыше всего. Я так и не женился, чтобы исключить всякую возможность предвзятости в своих суждениях. Однако когда-то мои намерения были иными, и это привело меня к краху, став причиной трагедии, о которой я собираюсь рассказать. Увы, Ватсон, если бы… Да что говорить о «если бы».

В юности я всем сердцем любил Агнессу Филимор, которая была лишь на год старше меня. Когда мы с Джеком Филимором учились в Тринити, я иногда бывал в их городском доме на Стивенс-Грин. Признаюсь, я искал там общества не Филимора, а Агнессы.

Да, и в зрелые годы я был способен восхищаться «этой женщиной», как, если верить вашим запискам, я называю Ирэн Адлер, однако восхищение — это совсем не то, что бездонная разрушительная стихия эмоций, которую мы называем любовью.

Тут Брам заметил в дальнем конце фойе кого-то, с кем ему необходимо было поговорить, а Филимор воспользовался случаем и неловко спросил, чем я занят на каникулах. Услышав, что я остался не у дел, он предложил поехать с ним в Керри и погостить там несколько дней. Полковник Джеймс Филимор владел большим имением в этом отдаленном графстве. Филимор сказал, что едет туда на день рождения отца — ему исполняется пятьдесят лет. Я заметил, что мой однокашник как-то особенно подчеркнул это обстоятельство.

Тут я улучил момент и будто бы между прочим спросил, где сейчас его сестра Агнесса — в Дублине или в Керри. Филимор, как и большинство братьев, даже представить себе не мог, что его сестра обладает какой-то привлекательностью для мужского пола, а тем более для кого-то из его друзей. Он ответил равнодушно:

— Конечно же, она в Тюлифане, Холмс. Готовится к свадьбе.

Его внимание отвлек какой-то человек, пробиравшийся через людное фойе, и он не заметил, сколь сильное воздействие произвели на меня его слова.

— Замуж?! — воскликнул я. — За кого?

— За какого-то профессора, ни больше ни меньше. Его зовут Мориарти.

— Мориарти? — переспросил я, так как имя почти ни о чем мне не говорило. Я знал лишь, что оно довольно распространено в графстве Керри. Это англизированный вариант ирландского O’Muircheartaigh, что означает «искусный мореплаватель».

— Наш сосед без памяти влюблен в сестру, и уже решено, что они поженятся в будущем месяце. Он немного чудак, этот профессор. Весьма образован, возглавляет кафедру математики в Королевском университете в Белфасте.

— Профессор Джеймс Мориарти, — пробормотал я с ненавистью.

Известие о намерениях Агнессы разбило все мои иллюзии.

— Вы его знаете? — спросил Филимор, заметив мою досаду. — Он неплохой человек, правда ведь? Во всяком случае, не невежа какой-нибудь.

— Я его видел только однажды, и то издали, в клубе на Килдар-стрит, — признался я. В то время я еще не имел ничего против Мориарти. — Мой брат Майкрофт назвал мне его имя. Я с ним не знаком, но наслышан. Его «Динамика астероида» поднимается до таких высот чистой математики, что в научных изданиях не нашлось никого, кто был бы в состоянии написать на нее критику.

Филимор хмыкнул:

— Эти материи не для меня. Слава богу, я всего лишь студент-теолог. Но вы, как видно, относитесь к числу его поклонников.

— Я поклоняюсь интеллекту, Филимор.

Мориарти, насколько я помнил, был лет на десять старше Агнессы. Что такое десять лет в нашем возрасте? Но для меня, желторотого юнца, разница в годах между Агнессой и Джеймсом Мориарти казалась неприлично огромной. Я останавливаюсь на этом факте только потому, что он сказался на моем поведении в дальнейшем.

— Так поедемте со мной в Тюлифанское аббатство, — настаивал Филимор, совершенно не замечая, какую бурю чувств он вызвал в моей душе.

Я намеревался холодно отклонить приглашение, но Филимор, заметив это по моему лицу, стал вдруг очень серьезным. Он подступил ко мне вплотную и тихо сказал:

— Видите ли, дружище, нас всех очень мучает загадка родового привидения, а вы, насколько я помню, как раз умеете с помощью своей проницательности решать такие необычные проблемы.

Я знал Филимора достаточно, чтобы понять: ему не до шуток.

— Родовое привидение?

— Проклятый призрак того и гляди совершенно сведет с ума моего отца. Не говоря уже об Агнессе.

— Ваши отец и сестра боятся призрака?

— Агнесса боится за отца, с ним все хуже и хуже. Честное слово, Холмс, я просто не знаю, что делать. В письмах сестра рассказывает о таких невероятных событиях, что я начинаю думать: может быть, у нее галлюцинации или же рассудок уже покинул отца.

Я предпочел бы не бередить старые раны и не встречаться больше с Агнессой. Я мог бы провести остаток каникул в библиотеке Марша, где хранится великолепное собрание шифрованных средневековых рукописей. Однако при всех своих душевных терзаниях я не мог не признать, что загадка манит меня с неодолимой силой.

Уже следующим утром мы с Джеком Филимором отправились на вокзал Кингсбридж и сели на поезд до Килларни. По дороге Филимор рассказал кое-что об этих таинственных событиях.

Говорили, что на Тюлифанском аббатстве лежит проклятие. Имение находится на самой оконечности полуострова Ивераг, в диком и пустынном краю. Никакого аббатства там, конечно же, никогда не было, это громкое название носил обыкновенный георгианский загородный особняк. Англо-ирландское дворянство в восемнадцатом веке имело склонность к помпезности и называло свои дома аббатствами или замками, даже если это были непритязательные сооружения, где обитали семьи довольно скромного достатка.

Филимор поведал о том, что старшие сыновья хозяев Тюлифана вот уже седьмое поколение подряд умирают страшной смертью, едва им исполнится пятьдесят лет. По слухам, первый владелец аббатства повесил маленького мальчика за кражу овцы. Потом оказалось, что ребенок был ни в чем не повинен, и тогда его мать, вдова, для которой сынишка был единственной радостью в жизни и последней надеждой на утешение в старости, и наложила проклятие.

По словам моего приятеля, первый владелец Тюлифана даже не был его прямым предком. Прадед Филимора купил аббатство, когда прежний хозяин, страшась неотвратимого расставания с жизнью в день своего пятидесятилетия, решил продать имение и переселиться в более здоровый климат Англии. Эта уловка со сменой владельца, однако, не помогла прадеду Джека, генералу Филимору: когда ему исполнилось пятьдесят, он упал с лошади и сломал шею. Деда Джека, всеми уважаемого судью, застрелили, и тоже в день пятидесятилетия. Местный инспектор Ирландской королевской полиции предположил, что эта безвременная кончина объясняется скорее его профессией, нежели какими-то сверхъестественными причинами. Судьи и полицейские часто заканчивают свою карьеру таким образом в стране, где народ считает их пособниками колониальной оккупации.

— Могу предположить, что вашему отцу, полковнику Джеймсу Филимору, вот-вот исполнится пятьдесят лет, отсюда и его тревога? — спросил я, пока поезд катил по окрестностям Типперэри к границе графства Керри.

Филимор медленно кивнул.

— Сестра писала, что слышала, как призрак рыдает по ночам. Она утверждает, что отец даже видел этот призрак — плачущего мальчика на верху башни.

Я невольно приподнял бровь.

— И видели, и слышали? — переспросил я. — Сразу два свидетеля? Что ж, могу заверить вас: в этом мире не существует ничего, чему нельзя найти рационального научного объяснения.

— В этом мире, — пробормотал Филимор. — А в том?

— Если ваши родственники верят в проклятие, почему они не уедут из Тюлифана? — спросил я. — Разве не лучше было бы оставить имение, коль скоро вы уверены, что проклятие обладает такой силой?

— Мой отец очень упрям, Холмс. Он вложил в аббатство все свои деньги, до последнего пенни, не считая дома в Дублине. Будь я на его месте, продал бы имение соседу и уехал из проклятого дома.

— Соседу? В смысле, Мориарти? А почему именно ему?

— Он предлагал отцу купить аббатство и таким образом разрешить все затруднения.

— Весьма великодушно с его стороны, — заметил я. — По-видимому, его проклятие не пугает?

— Он считает, что проклятие преследует только англо-ирландские семьи вроде нас, а ему, чистокровному ирландцу, кельту из кельтов, так сказать, оно вреда не причинит.

Полковник Филимор прислал коляску на вокзал Килларни, чтобы отвезти нас в Тюлифанское аббатство. Старый полковник явно пребывал не в лучшем расположении духа, когда встретил нас у себя в библиотеке. Я заметил, что протянутая им для рукопожатия кисть слегка дрожит.

— Друг Джека, а? Да, я вас помню. Вы из голуэйских Холмсов, а? Майкрофт Холмс — ваш брат? Служит у лорда Хартингтона, а? У первого заместителя министра финансов, а?

У него была раздражающая манера прибавлять «а» едва ли не к каждой своей телеграфной фразе.

Тут и Агнесса Филимор вышла поздороваться с нами. Господи, Ватсон, как же я был молод и горяч в те дни. Даже и теперь, когда устремляю в прошлое взгляд более критический и холодный, я не могу не признать, что она обладала ослепительной красотой. Девушка протянула мне руку, но я сразу заметил, что в ее улыбке уже нет теплоты и дружелюбия, которые, как когда-то казалось, предназначались мне одному. Может быть, Агнесса стала взрослой женщиной, пока я с мальчишеской страстью грезил о ее прежнем образе? В то время я не мог допустить и мысли о том, что страсть была лишь с моей стороны. Желторотый юнец, что еще можно сказать.

Ужин проходил в мрачной атмосфере. Мне было тяжело примириться с жестокой правдой жизни; полковник Филимор не испытывал радости по вине проклятия, висевшего над его домом. Мы уже почти покончили с десертом, как вдруг Агнесса замерла, не донеся вилку до рта. Затем полковник Филимор с грохотом уронил ложку на тарелку и издал жалобный стон.

В наступившем молчании звук был слышен отчетливо. Это был детский плач. Он, словно эхо, разносился по всем комнатам. Даже Джек Филимор растерялся.

Я отодвинул стул и встал, стараясь определить, откуда исходит звук.

— Что находится прямо под этой комнатой? — спросил я.

Полковник сидел весь белый и от потрясения не мог отвечать.

Я обернулся к Джеку. Он несколько нервно отозвался:

— Винные погреба, Холмс.

— Так идемте! — Я схватил со стола канделябр и без промедления направился к выходу.

Когда я подошел к двери, Агнесса дважды топнула ногой, словно бы в волнении.

— Нет, мистер Холмс! — крикнула она. — Против потустороннего существа вы ничего не сможете сделать!

Я задержался в дверях и улыбнулся ей.

— Не думаю, что это потустороннее существо, мисс Филимор.

Джек Филимор показал мне погреб, мы обыскали его самым тщательным образом и ничего не нашли.

— А что вы рассчитывали найти? — спросил Филимор, увидев мое разочарование, когда мы вернулись в столовую.

— Мальчика, живого мальчика из плоти и крови, а не призрака, — твердо ответил я.

— Если бы. — Агнесса не скрывала своего удовлетворения тем, что у меня не нашлось никакого рационального объяснения. — Думаете, я не приказывала обыскать этот дом, и не один раз? Отец уже на грани безумия. Мне кажется, самообладание начинает ему изменять. Я боюсь, как бы он не сделал с собой что-нибудь.

— А послезавтра ему исполняется пятьдесят лет, — серьезно добавил Филимор.

Мы стояли у входа в столовую, когда Мелоун, пожилой дворецкий, заслышал звон колокольчика у входной двери и пошел открывать.

— Профессор Мориарти, — доложил он.

Мориарти был высок и худ, у него был большой бледный куполообразный лоб и глубоко посаженные глаза. Все лицо выдавалось вперед, и еще у него была странная привычка медленно покачивать головой из стороны в сторону, — мне, тогда еще по-юношески резкому в своих суждениях, в этом почудилось что-то змеиное. Теперь, вспоминая его, я сказал бы, что Мориарти был по-своему красив и довольно изящен. Он был еще молод для профессора и несомненно обладал острым умом и развитым интеллектом.

Агнесса встретила его радушно, Филимор же держался отчужденно. Что касается меня самого, я старался ничем не выдать своего дурного настроения. Мориарти присел с нами за стол, чтобы выпить кофе с бренди, и выразил полковнику сочувствие по поводу его нездоровья.

— Мое предложение все еще в силе, дорогой сэр, — сказал он. — Лучше бы избавиться от аббатства и от проклятия разом. Тем более что вы, разумеется, не потеряете его вовсе. Ведь мы с Агнессой поженимся, и вы всегда будете здесь желанным гостем.

Полковник Филимор буквально зарычал. Негромкий раскатистый звук родился где-то глубоко в горле — так рычит загнанный зверь, когда ему приходится отбиваться.

— Я намерен идти до конца. Чтоб какой-то призрак выжил меня из собственного дома — не бывать этому! Сам Акбар-хан со своими горластыми афганцами не смог выбить меня из Пейварского ущелья. Нет, сэр. Я намерен остаться и встретить свое пятидесятилетие здесь.

— Напрасно ты не хочешь даже подумать над предложением Джеймса, отец, — укоризненно сказала Агнесса. — Все это плохо сказывается на твоих нервах. Лучше бы избавиться от имения и переехать в Дублин.

— Чепуха! — огрызнулся отец. — Я пойду до конца. И слушать больше ничего не желаю.

Мы рано легли спать в тот вечер, и, признаюсь, я некоторое время размышлял над своими чувствами к Агнессе, прежде чем забыться полусном.

Меня разбудил плач. Я накинул халат и бросился к окну, сквозь которое лила мягкий свет белая полная луна. Плач был похож на завывания баньши. Кажется, он доносился откуда-то сверху. Я поспешно вышел из комнаты и в коридоре столкнулся с Джеком Филимором, тоже одетым в халат. Лицо у него было мертвенно-бледное.

— Скажите мне, что я сплю, Холмс! — воскликнул он.

— Нет, если только нам не снится один и тот же сон, — коротко ответил я. — У вас есть револьвер?

Он взглянул на меня испуганно.

— Чем нам поможет револьвер, по-вашему? — спросил он.

— Возможно, окажется действенным средством против духов, вампиров и привидений, — скупо улыбнулся я.

Филимор покачал головой.

— Револьверы заперты внизу, в оружейной. Ключи у отца.

— Ну что ж, — ответил я, видя, что делать нечего, — пожалуй, сумеем обойтись и без них. Плач доносится сверху. Что там?

— Башня. Именно в ней отец, по его словам, видел призрака.

— Тогда идемте в башню.

Уступив моему настойчивому тону, Филимор пошел вперед. Мы взбежали по винтовой лестнице и оказались на плоской крыше. На противоположном конце усадьбы возвышалась еще одна башня, только немного повыше. Вокруг нее, в десяти футах над крышей, шел узкий балкон.

— О боже! — воскликнул Филимор и остановился так резко, что я налетел на него.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя, а затем я увидел то, что его так испугало. На балконе стояла фигурка мальчика. Он был ярко освещен лунным светом, и при этом — не солгу вам, Ватсон, — его тело и одежда излучали какое-то странное сияние. Мальчик и издавал эти жуткие завывающие звуки.

— Вы видите, Холмс? — крикнул Филимор.

— Я вижу маленького негодяя, кто бы он ни был! — воскликнул я и бросился к башне по плоской крыше.

И тут призрак исчез. Я не видел, куда он скрылся.

Я подбежал к основанию башни и стал искать, как бы вскарабкаться на балкон. С крыши был только один выход — дверца в башне, по всей видимости запертая изнутри.

— Скорее, Филимор, мальчик вот-вот сбежит! — с досадой крикнул я.

— Сбежит, а?

Это был полковник, в одной пижаме, — он возник из темноты у нас за спиной. Лицо у него было пепельно-серое.

— Призракам бегать ни к чему, а? Нет, сэр! Теперь и вы его увидели, а значит, я не сумасшедший. По крайней мере не сумасшедший, а?

— Как попасть в башню? — спросил я, не обращая внимания на разглагольствования полковника.

— Вход забит досками много лет назад, Холмс. — Филимор подошел к едва стоявшему на ногах отцу и поддержал его. — Тут нельзя ни войти, ни выйти.

— Но кто-то все же вошел, — заметил я. — И это был не призрак. Думаю, все подстроено. Вам нужно вызвать полицию.

Полковник отказался обсуждать этот вопрос и вернулся в постель. Я почти до утра искал путь в башню и вынужден был признать, что все входы и выходы надежнейшим образом перекрыты. Но я помнил точно: когда я побежал по крыше к башне, мальчик отшатнулся с таким испуганным лицом, какого ни у одного уважающего себя призрака быть не может.

На следующее утро, после завтрака, я настойчиво убеждал полковника незамедлительно поручить это дело местной полиции. Я сказал ему, что здесь, без всякого сомнения, ведется какая-то очень странная игра. К хозяину имения отчасти вернулось душевное равновесие, и он внимательно выслушал мои доводы.

К своему удивлению, противодействие я встретил со стороны Агнессы. Она по-прежнему считала, что отцу лучше всего расстаться с этим домом и тем самым положить конец проклятию.

Во время завтрака Мелоун доложил о приходе профессора Мориарти.

Агнесса ушла с ним в библиотеку, а мы трое доели завтрак, и к концу его полковник Филимор решился последовать моему совету. Было условлено, что сразу после трапезы мы вместе с полковником навестим местного инспектора Ирландской королевской полиции. Агнесса и Мориарти подошли к нам, и, узнав о последних событиях от невесты, профессор тоже согласился, что это наилучший вариант, хотя сама Агнесса по-прежнему сомневалась. Мориарти даже вызвался нас сопровождать. Девушка с некоторой неловкостью, бросившейся мне в глаза, попросила извинить ее и сказала, что вынуждена нас покинуть: ей нужно составить опись вин, что хранятся в подвале.

До города было две мили, и мы с полковником, Филимором и Мориарти решили идти пешком. Нужно заметить, что в те времена пройти несколько миль для сельского жителя труда не составляло. Это теперь в Лондоне все разъезжают в красивых экипажах, даже если нужно всего-то на другой конец улицы.

Мы вышли из дома и неторопливо двинулись по тропинке. Но не одолели и двадцати ярдов, как полковник, бросив взгляд на небо, заявил, что забыл взять зонтик и что он сейчас же вернется. Хозяин аббатства поспешил обратно к дому, переступил через порог — и исчез бесследно.

Мы терпеливо прождали несколько минут. Потом Мориарти сказал: если пойдем дальше потихоньку, полковник нас догонит. Но когда мы дошли до ворот, я забеспокоился: старика все еще не видать. Я убедил остальных остановиться и подождать у ворот. Прошло еще десять минут, и мы решили вернуться и узнать, что же задержало полковника.

Зонтик стоял в стойке. Полковника нигде не было. Я позвонил в звонок, и спустившийся Мелоун поклялся, что полковник ушел с нами и не возвращался. Он был совершенно уверен в этом. Беспрестанно ворча, слуга направился в спальню хозяина. Я прошел в кабинет. Вскоре искали уже по всему дому (Джек Филимор и Мориарти тоже вернулись узнать, в чем дело).

Тут из подвала вышла леди Агнесса, со слегка растрепавшимися волосами, со списком в руке. Услышав, что отец пропал, она пришла в сильное волнение, и Мелоуну пришлось принести ей бренди.

Она сказала, что из винного погреба ничего не видела и не слышала. Мориарти вызвался обыскать и погреб, чтобы довести осмотр дома до конца. Я попросил Филимора позаботиться о сестре и отправился вместе с Мориарти. Какую бы неприязнь ни питал я к этому человеку, исчезновение полковника не могло быть делом его рук: он ведь вышел из дома вместе с нами и с нами же ждал у ворот.

Разумеется, осмотр погребов ничего не дал. Они были огромные — можно спрятать целую армию. Но из холла в помещения, где хранилось вино, вел единственный коридор, и в подвалы невозможно было попасть, минуя его, а значит, Агнесса непременно увидела бы вошедшего. Никакой разгадки исчезновения полковника Джеймса Филимора я найти не мог.

Я провел в Тюлифане еще неделю, пытаясь прийти к какому-то выводу. Местная полиция в конце концов прекратила поиски. Мне пора было возвращаться в Оксфорд, к тому же было очевидно, что ни Агнесса, ни Мориарти в моем присутствии больше не нуждаются. С тех пор я получил лишь одно письмо от Джека Филимора — с почтовым штампом Марселя, оно пришло через несколько месяцев.

Как оказалось, через две недели на столе полковника нашли прощальную записку, в которой говорилось, что он не может больше выносить присутствия призрака в Тюлифанском аббатстве. Не желая дожидаться страшной смерти в день своего пятидесятилетия, он решился покончить с собой. К записке прилагалось новое завещание, согласно которому имение отходило к Агнессе как подарок в честь предстоящего бракосочетания, а дом в Стивенс-Грин — Джеку. Филимор писал: хотя все это выглядело весьма странно, а доказательств смерти отца не было никаких, он не стал оспаривать завещание. Позже я слышал, что это решение он принял вопреки совету своего адвоката. Видимо, Джек Филимор не хотел получить свою долю проклятия. Он пожелал сестре счастья и отправился миссионером в Британскую Восточную Африку, а через два года был убит в каком-то мятеже. Даже не дожил до пятидесятилетия.

А что же Агнесса Филимор? Она вышла замуж за Джеймса Мориарти, и имение перешло к нему. Через полгода Агнессы не стало. Мориарти повез ее на островок Бегиниш, чтобы показать столбчатые базальты, вроде тех, что составляют «Мостовую гигантов». Паром затонул, и Мориарти был единственным, кто выжил в этой трагедии.

Он продал Тюлифанское аббатство какому-то американцу и переехал в Лондон, где стал вести беспечную жизнь богатого джентльмена и вскоре промотал все свое состояние. Чтобы вновь разбогатеть, он прибегнул к махинациям. Я недаром назвал его Наполеоном преступного мира.

Что касается Тюлифана, американца ожидал неприятный сюрприз: несколько лет назад Земельная лига добилась радикальных реформ в управлении крупными земельными владениями, и в Ирландии начались войны за землю. Именно тогда в наш язык вошло новое слово — «бойкот», после того как Земельная лига подвергла остракизму Чарльза Бойкота, управляющего имением лорда Эрна у озера Лох-Маск. Американец уехал из Тюлифанского аббатства, которое, оставшись без хозяина, превратилось в руины.

Поскольку я так и не выяснил, что же случилось с Джеймсом Филимором, когда он вернулся за зонтом, я не мог предъявить обвинение тому, в чьей виновности у меня не было и тени сомнения, а именно Джеймсу Мориарти. Не кто иной, как Мориарти, разработал этот подлый план, чтобы завладеть имением, которое, как он рассчитывал, должно было обеспечить его на всю жизнь. Он не любил бедняжку Агнессу, она для него была всего лишь удобным средством быстрого обогащения. Не желая ждать, когда она получит свою долю имущества, он, как я полагаю, подделал предсмертную записку и завещание, а затем придумал хитроумный способ убить полковника, раз уж не удалось свести его с ума этой игрой с проклятием. Как только Мориарти получил все права на имение, Агнесса стала ему не нужна.

Я не мог понять, как ему удалось разыграть спектакль с проклятием, пока через много лет не услышал рассказ об одном необычайном происшествии.

В Лондоне я случайно встретил младшего брата Брэма Стокера, Джорджа. Как и прочие братья Стокеры, за исключением Брэма, Джордж посвятил себя медицине и стал лиценциатом Королевского хирургического колледжа в Дублине. Джордж тогда только что женился на леди из графства Керри, а именно на мисс Макгилликадди из рода старых гэльских аристократов.

Джордж и снабдил меня недостающим фрагментом этой картины. Ему рассказал о случившемся не кто иной, как его шурин, Дэннис Макгилликадди, который видел все своими глазами у себя в Макгилликаддис Рикс.

Примерно через год после событий в Тюлифанском аббатстве в заброшенной шахте нашли труп мальчика. Тут нужно пояснить, что Макгилликаддис Рикс — горный массив на полуострове Ивераг. Это самые высокие горы в Ирландии, и Тюлифан находится поблизости от них. Тело мальчика не разложилось полностью, оно ведь лежало под землей, в холоде. Как раз в это время известный врач из Дублина, доктор Джон Макдоннел, тот самый, что первым в Ирландии провел операцию под наркозом, остановился в Килларни. Он согласился произвести вскрытие, так как местный коронер обратил внимание на странное свойство трупа: мальчик светился в темноте.

Как выяснил Макдоннел, все тело ребенка было покрыто воскообразным желтым веществом. В сущности, это и явилось причиной смерти: вещество закупорило поры кожи, и несчастный попросту задохнулся. Анализ показал, что это была разновидность природного фосфора, который можно найти в тамошних пещерах. Я сразу же понял, какое важное значение имеет сей факт.

Ребенок, как я предположил, был одним из многих беспризорников, обреченных скитаться по дорогам Ирландии. Вероятно, он остался сиротой после картофельного неурожая в тысяча восемьсот семьдесят первом году, когда в селах свирепствовали голод и тиф. Мориарти уговорил или заставил его сыграть роль в задуманной драме. Этот мальчик и был нашим призраком, который показывался время от времени на глаза обитателям Тюлифанского аббатства, кричал и плакал. Неземное свечение давал обыкновенный фосфор.

Добившись своей цели, Мориарти, хорошо знавший свойства воскообразного вещества, которым он покрыл тело мальчика, дождался, когда помощник умрет от удушья, а потом бросил его тело в горах.

Холмс закончил свою историю, и я немного помолчал, а потом все же решился задать мучивший меня вопрос. Я начал издали:

— Допустим, Мориарти исполнил свой злодейский план обогащения, и лишь спустя немалый срок вы догадались, как ему удалось выдать ребенка за призрак…

Холмс вздохнул и перебил меня:

— Ватсон, я не желаю афишировать этот провал моих дедуктивных способностей.

— И все-таки позвольте спросить, куда подевалось тело Джеймса Филимора после того, как он вернулся за зонтом? Сами же сказали, что Мориарти, Джек Филимор и вы вместе ждали полковника снаружи. Дворецкий, Мелоун, поклялся, что полковник в дом не возвращался. Как это можно было проделать? Мориарти подкупил Мелоуна?

— Такая мысль приходила мне в голову. Королевская ирландская полиция тоже допрашивала старика со всей тщательностью и пришла к выводу, что он не принимал участия в заговоре. Да ведь Мелоун все равно не мог сказать точно, возвращался ли полковник, — он был тогда на кухне с двумя горничными, которые это засвидетельствовали.

— А Агнесса?

— Агнесса находилась в подвале. Она ничего не видела. Восстановить с помощью одной логики, как все произошло, невозможно. Джеймс Филимор исчез в тот миг, когда переступил порог своего дома. За последние двадцать лет я перебрал в уме все возможные объяснения и нашел лишь один подходящий ответ.

— А именно?

— В тот день силы тьмы приобрели особенную власть, и Мориарти заключил сделку с дьяволом, продав душу ради своих честолюбивых планов.

Какое-то время я молча смотрел на Холмса. На моей памяти он никогда не принимал объяснение событий, если оно не согласовывалось с научной логикой. В самом ли деле ответ на эту загадку лежал в области сверхъестественного, или Холмс просто искал оправдание своему неведению, или же, о чем мне думать еще страшнее, истина была известна моему другу, однако таилась в таком уголке сознания, который он не хотел открыть даже себе самому?

К рукописи Джона Ватсона была приложена маленькая пожелтевшая вырезка из «Керри ивнинг ньюс». Дата на ней, к сожалению, не указана.

Когда на месте разрушенного Тюлифанского аббатства началось строительство казарм для служащих ИКП, там был обнаружен хорошо сохранившийся скелет мужчины. Как сообщил нашему корреспонденту заместитель инспектора Далтон, определить, сколько времени скелет пролежал в руинах, невозможно. Он находился в наглухо заложенном кирпичами проходе в бывшем винном погребе аббатства.

Доктор Симмс-Таафе заявил, что, судя по состоянию скелета, он принадлежал мужчине средних лет, скончавшемуся двадцать-тридцать лет назад. Череп сзади проломлен сильным ударом, что, вероятно, и стало причиной смерти.

Заместитель инспектора Далтон высказал предположение, что эта смерть могла быть связана с исчезновением полковника Филимора, бывшего владельца Тюлифанского аббатства, около тридцати лет назад. Так как следующий владелец, профессор Мориарти, считается погибшим в Швейцарии, последний владелец был американцем, который вернулся на родину, а никого из Филиморов в стране не осталось, ИКП внесла это дело в список нерасследованных убийств».

Ниже рукой доктора Ватсона приписано еще несколько строк:

Считаю очевидным, что полковник Филимор был убит, как только вошел в дом. Теперь я убежден: догадка, которая таилась в темном уголке сознания моего друга и которую он не желал признавать, и была чудовищной правдой. Отцеубийство, даже по наущению того, кого любишь больше всего на свете, — ужаснейшее из преступлений. Так может быть, эту женщину и имел в виду Холмс, когда говорил о силах тьмы?

Последнее предложение жирно подчеркнуто.