"...читать нужно не для того, чтобы понять других, а для того, чтобы понять себя". Эмиль Мишель Чоран

понедельник, 12 мая 2014 г.

Для тех, кому за 10. Мария Ботева "Мороженое в вафельных стаканчиках"

Герои Ботевой — это, в общем, такие хорошо узнаваемые чудаки, живущие по соседству. Может быть, это мы сами. Их неуклюжесть проистекает из какой-то подлинной и трогательной мудрости, сразу вызывающей доверие. Три повести, вошедшие в книгу, состоят из микрорассказов — на первый взгляд, обособленных, но почти всегда сплетающихся в законченные истории и в итоге соединившихся в одну большую историю о «трёх возрастах», трёх стадиях взросления. 


Мороженое в вафельных стаканчиках
Край света

Брат мой был на краю света. Я бы, может, не поверила, но у него есть документальное свидетельство. Фотография. На карточке он с невестой стоит на земле Англии. А за спинами их — океан. Они стоят возле указателя, таблички, вроде тех, на которых пишут названия городов и деревень по всей дороге. А тут написано: LAND END, то есть край света. Такие дела.
Дойти до края света всегда было мечтой моего Илюхи. Еще в школе, в своем и моем первом классе, он прошел весь наш город. С востока на запад и с севера на юг. Каждый день после школы брат надевал портфель на спину и шел по городу. Начал с северной больницы, у нас есть такая в городе. Не знаю, почему именно с нее. Может, потому что там тогда лежала мама, а потом она родила нашу сестру, и они лежали там уже вместе. Наверно, однажды Илюха поехал навещать маму, забрался на самый край города и решил пройти его весь, с севера на юг. Наверно, так и было. Тут нельзя знать наверняка. Точно могу сказать, что он прошел весь город, с севера на юг. Это заняло у него полторы четверти. В каникулы он не ходил. Точнее, ходил, но по другим каким-то делам. Например, они всем классом побывали на фабрике игрушек. У нас до сих пор лежит резиновая кукольная голова, которой еще не успели пришить волосы. Глаза уже поставили, а вот волос нет. Когда наша маленькая сестренка увидела эту голову, то горько заплакала — испугалась. Голову закинули далеко на чердак и больше не вспоминали. Я думаю, надо было Илюхе взять ее на край света с собой. И оставить. Кукольная голова хорошо бы смотрелась на краю света. Одиноко.


Если бы не фотография, я бы никогда не поверила, что край света есть на свете. Потому что, вообще-то говоря, всем известно, что земля круглая. Я столько раз говорила своему брату, чтобы он даже и не пытался искать край света, но он не слушался, а только просил ничего не рассказывать родителям. Конечно, чего я буду рассказывать? В конце концов, они сами догадались, что с Илюхой происходит что-то не то. В нашем первом классе родителям было не особенно много дела до нас. Родилась Людмилка, с ней надо было сидеть день и ночь, водить по врачам. А потом она начала так быстро расти, что вскоре ей стала мала моя одежда. Приходилось покупать новую, учить ее читать, потому что к концу нашего первого класса Людмилка уже стала вполне самостоятельным человеком и научилась мыть посуду. Летом вовсю читала, но в школу родители отдали ее только через два лета. Чтобы отвести подозрения. И так все соседи спрашивали, откуда у нас появилась эта девочка, и не верили, что она наша. Да еще в это же время у нас в семье появилась Нина. Так что родителям было не до брата. Иногда только мама спрашивала, почему так долго нет Илюхи. Но я молчала. Уговор, так уговор. Кстати, не мешало бы брату привести мне с края света какой-нибудь камень. Потому что весь первый класс и дальше я молчала про его край света, как камень.
Мы учились в разных школах. Почему-то так решил папа. Он подумал, что дочь должна быть художницей, и отвел меня в художественную школу. А Илюху отдали в самую обычную. Мне приходилось ездить учиться далеко, за семь остановок. А вот брат мог даже на переменках прибегать попить чаю, проведать маму и Людмилку. И конечно, после школы он гораздо раньше возвращался. Но однажды я заметила, что пришла, а Илюхи нету. Потом еще раз и еще. И так всегда. А однажды, когда я ехала в автобусе из школы, то увидела его. Илюха шел по улице, глядел под ноги и ни на кого не обращал внимания. Я выскочила из автобуса и побежала следом. Но потом подумала и не стала догонять. Наверняка, догадалась я, у него есть какой-то секрет. А если сейчас подойти к нему, то он нипочем не расскажет. Придется наблюдать.
Мне было неловко, даже стыдно. Подумать только, я слежу за собственным братом. Он шел и по-прежнему ни на кого не обращал внимания, а только смотрел под ноги. Под ногами шуршали листья, была осень под ногами моего брата и под моими ногами. Так Илья протопал две остановки, перешел дорогу и сел в автобус. Я еле успела за ним. Только он забрался в переднюю дверь, а я — в другую, в конце салона. Сначала пряталась, но потом автобус остановился у моей школы, я быстренько выскочила на улицу и забежала обратно, но уже через переднюю дверь. И оказалась прямо перед Илюхой. Удивилась так! Специально, чтобы он ни о чем не догадался.
— Ты откуда тут?
— У меня дело. — Видно было, что он удивился еще больше моего. Правда, по-настоящему. — Учительницу провожал.
— Зачем?
— Тетради помог нести.
— А, — я решила пока оставить это так. Посмотрим, что будет дальше.
А дальше мама дома наругала нас, сказала, что сегодня мы что-то уж слишком долго. Илюха несколько дней приходил домой вовремя. Я, впрочем, тоже. А потом он снова продолжил свои путешествия. А я шпионила. Тогда-то и появилась у меня способность быть незаметной. Правда, я еще не умела пользоваться ей как следует. Например, на меня иногда натыкались взрослые люди. Они шли вперед и ничего не замечали. А я была увлечена слежкой и не всегда успевала сойти с их дороги. Люди сбивали меня с ног и падали сами. Удивленно потирали ушибленные места и озирались по сторонам. Потом замечали меня, говорили, чтобы не путалась под ногами, и шли дальше.
Но скоро я стала внимательнее ходить по городу, и никто уже не падал из-за меня. Никто меня не видел. Дошло до того, что я могла незаметно встать рядом с продавщицей груш на улице, но ни она, ни покупатели этого не видели. Но Илюха однажды заметил. Я так обнаглела, что стала ходить прямо перед его носом. Он схватил меня за руку и спросил, что я тут делаю. Пришлось во всем сознаться. Я сказала, что давно знаю про его путешествия. Тогда-то он и сообщил, что собирается добраться до края света. Вот так дела!
Конечно, я стала объяснять, что он еще маленький, а потому, наверное, не знает, что земля круглая и конца света нету.
— Я знаю про землю, — он говорил очень серьезно, — но край света есть. И я его найду.
Еще он сообщил, что пока тренирует ноги, хочет пройти весь город. И чтобы я, уж была любезна, не мешала ему, не подглядывала.
— Но мне страшно за тебя, ты еще маленький, вот я и хожу за тобой.
Но он сказал, что ничего не маленький, а скоро станет еще больше. Мне кажется, именно тогда он уже стал немного взрослее меня. А потом это, конечно, продолжилось. Но началось именно той осенью, когда он прошел весь город вдоль и поперек.

Хрупкий аристократизм
Наш папа всегда был очень хрупким человеком, все время ломал себе чего-нибудь. То ногу, то ребра. Мама считает, это у него от аристократизма. Он родился в какой-то очень древней семье, то есть эта семья имела какие-то глубокие корни, и все его родственники были благородных кровей. От этого его родня страдала от истерик и смутных желаний. Видимо, из-за крови у папы была тяга к неизвестным далям, хотя это еще неизвестно. Но что совершенно ясно — из-за своей аристократической крови он был очень хрупким, легко ломался.
Станет надевать пиджак — вывернет руку. Начнет вставать с постели на пол — упадет на кошку. Пойдет открывать дверь — запнется о ножку стола и сломается мизинец на ноге. Полезет он, например, на чердак и промахнется ногой мимо ступеньки. Пожалуйста — через секунду уже лежит на полу со сломанной ногой. Санитары “скорой помощи”, пока укладывают его на носилки, обязательно уронят. Домой его приходилось везти на такси. Потому что с загипсованными ногой, рукой и челюстью в троллейбус не полезешь. Пожалуй, еще водитель испугается и не сможет ехать. А таксисты возле больницы дежурят привычные, они и не такое видели, везут спокойно, лишний раз не трясут.
Самое безопасное для него было — спать на диване и никуда не ходить. И то он умудрился испортить себе зрение и пролежать лысину на голове.
Мама говорила, что когда-то давно, пока они с папой еще не поженились, он был очень элегантным и аристократичным молодым человеком. На встречи приходил в костюме “тройке”, надевал галстук. Правда, иногда забывал чистить ботинки, но это такая мелочь, что на нее стыдно обращать свое внимание. На каждом свидании дарил ей цветы или конфеты, провожал до дому. Подавал пальто. Каждый раз говорил комплименты. Он и потом говорил комплименты, я слышала. Правда, уже не маме, а своим знакомым женщинам.
— Какая красивая ты стала, — говорил папа старой подружке со своего прежнего двора, — а была просто гадким утенком.
— А на этой фотографии и не поймешь, кто старше, ты или Ленка, — отвешивал комплимент нашей тете, своей сестре. При этом ее взрослая дочь, наша двоюродная сестра Лена, стояла тут же. Не знаю, как ей нравились такие слова.
Когда мы всей семьей ехали куда-то на троллейбусе, папа выбегал на остановках, подавал каждой женщине руку и помогал подняться по ступенькам. Однажды чей-то ревнивый муж выбил ему за это зуб.
Чтобы кондуктор не скучала, папа считал своим долгом разговаривать с ней всю дорогу.
— Как вам идет эта сумка, — обыкновенно начинал он разговор, — как билеты гармонируют с цветом вашего лица. Как художественно вы шелестите купюрами.
Никакая кондуктор не могла устоять против этого приема. Я заметила, многие из них его прекрасно знали и, как только мы появлялись в их троллейбусе, начинали улыбаться во все лицо и недобро коситься на маму.
— Не обращайте внимания, — успокаивал папа, — это моя жена.
И продолжал разговаривать. Однажды мы решили проучить его, вышли на одну остановку раньше. Домой папа вернулся через неделю. Оказывается, в тот раз он укатил в неизвестные дали на общественном транспорте. Илюха неделю во всех подробностях изучал городской маршрут № 3 и не увидел ни малейших признаков этих самых далей.
Иногда мы сомневались, что папа настоящий аристократ. Но однажды он доказал это на деле. Точнее, это были слова, которые обернулись настоящим делом. Однажды поздним вечером мы возвращались из сада, шли с вокзала. Мама ждала нас у окна; всегда, когда не ездила в сад, она вставала вечером у окна и ждала нас. До дома оставалось совсем ничего, и тут из-за угла вышла целая орава дядек самого грозного вида.
— Эй, мужик, — крикнул кто-то из них, — закурить у тебя не найдется?
— Не имею дурной привычки, — самым приветливым голосом ответил папа, — видите ли, джентльмены, я берегу свое здоровье, мне хочется дожить до того времени, когда по моему дому будут бегать внуки.
— Дак чего, нету, что ли? — не поняли джентльмены.
— И никогда не было.
— Не дашь, что ли? — до них опять не дошло. Редкостные тупицы.
— Нет, — ответил папа, и мы пошли дальше. Он как-то ускорил шаги и велел нам идти домой вперед. Уже когда мы подбегали к дому, видели, что по воздуху летают бутылки и камни. Их кидали мужики вслед нашему папе. Но он, как самый настоящий аристократ, шел, не опуская головы, не сбиваясь на бег, не оглядываясь. Папа шел, пока какая-то бутылка не угодила ему в голову. Людмилка страшно завизжала, и они все разбежались. После этого случая наш папа лежал на диване целых полгода. Все это время у него болела голова. Особенно утром, как бывает только у аристократов.
Трудно складывающиеся отношенияТак всегда говорила наша соседка Любовь Николаевна. Это она про нас. Про нас и про соседей. Илюха гонял босой по двору, папа уходил в неизвестные дали, Нина все время молчала, Людмилка всюду лепила пластилиновую посуду, я мешалась под ногами, Витькой интересовались какие-то инспекторы. Плюс к тому, мы то и дело приводили к себе собак и кошек. Наш маленький домик с чердаком и гаражом — во дворе многоэтажки. И новое зверье интересовало всех. Точнее, всем хотелось, чтобы животных не было. Чтобы они не лаяли и не мяукали. Но как им не лаять? Смешные люди иногда встречаются.
У нас таких смешных был целый двор. То им босыми не ходи, то расти побыстрее, чего остановилась!
Сами-то хороши! На втором этаже соседской восьмиэтажки жил дед Поняешь. Не знаю, как его звали на самом деле. Он все время говорил слово “поняешь”. Со знаком вопроса. Переводилось так: “Понимаешь?” Деду хотелось, чтобы его все понимали. Но это было сложно.
Как-то раз он принес нашей маме карнавальную маску и сказал:
— Вот, Вера, поняешь, захотел тебе подарок подарить.
Через десять минут он ушел довольный. Мама разрешила ему посадить у нас под окнами морковку, да еще дала двадцать рублей. Он всегда выпрашивал у нее деньги. А она всегда норовила отказать. Но он говорил:
— Это за твоих детей, поняешь? Я же культурно.
И покупал бутылочку. А потом пел песни. Из-за этого на маму косо смотрели другие соседи. Как раз после того, как дед Поняешь посадил у нас морковку и хорошо отметил это, к нам пришла Любовь Николаевна с пятого этажа. Жаловалась на деда. Она работала аккомпаниатором у знаменитых певцов, у детского образцового хора “Младешенька”. А у деда не было слуха. Зато голос такой, что она слышала на своем пятом этаже. Пока соседка жаловалась, из школы пришла Людмилка. Она пела в этом образцовом коллективе. И не любила его от души.
— Ну и что? — сказала она. — Слуха нет. У меня тоже нет. Но я же пою.
И она запела! Любовь Николаевна заткнула уши и выбежала из нашего дома. С тех пор Людмилка стала петь в хоре в голос. До этого просто раскрывала рот, и никто не догадывался, что ей на ухо наступил медведь. Каждый раз, когда моя сестра открывала рот на занятиях, Любовь Николаевна морщилась. Пыталась заткнуть уши, но руки были заняты — она играла на пианино. В конце концов, Любовь Николаевна пришла к директору школы с ультиматумом.
— Или я — или она! — сказала аккомпаниатор. Директор выбрал ее, а Людмилке предложил перейти в кружок ответственной лепки из пластилина. Это даже хорошо, ей там больше понравилось. А Любовь Николаевна ускоряла шаги, едва увидит Людмилку. И сестра как будто невзначай начинала напевать. Чаще всего что-нибудь классическое, его труднее спеть даже человеку с хорошим слухом.
— Как трудно складываются отношения! — сокрушалась Любовь Николаевна. — Где справедливость?
Но все эти восклицания уходили в воздух.
Неизвестные далиНаш папа все время что-то придумывал. То одно, то другое. То что-нибудь еще. Иногда хорошее, но чаще какое-то нелепое, странное. Например, мне никак не забыть, что он придумал отдать меня в художническую школу.
Больше всего папа любил уходить в неизвестные дали.
Однажды он пошел выбрасывать мусор. Мама дала ему в руки ведро и вышла проводить к двери.
— Может быть, ты передумаешь? — сказал ей папа.
— Нет, — ответила мама, — это недолго.
— Но ты же знаешь, к чему это может привести, — папа поставил ведро на пол.
— Ничего плохого не случится, — мама снова отдала ведро папе, — иди с миром.
Сначала нам казалось, что ничего страшного не случилось. Папа вернулся к вечеру с пустым ведром и сразу лег спать. Утром он спросил у мамы, нет ли мусора, может быть, пора вынести? Мама выдала ему пачку старых газет. На этот раз папа вернулся быстро, минут через 20, грустный-грустный.
— Что случилось? — спросила его мама.
— Ничего, — ответил он, — а у нас есть энциклопедия?
Энциклопедия у нас, конечно, была. И не одна. Мама достала из шкафа медицинскую и детскую энциклопедии. Я принесла энциклопедию художественного творчества, Илюха — справочник по географии и словарь трудных слов. А Людмилки, Нины и Витьки тогда еще не было, они бы тоже чего-нибудь принесли.
Медицину папа отбросил почти сразу. В детской энциклопедии не нашел ничего из того, что искал. В мою художественную даже не заглядывал. Пролистал словарь трудных слов, проверил какую-то сочетаемость и взялся за географию. Листал до вечера, потом вызвал для разговора Илюху. Оказывается, хотел знать, почему в справочнике ничего нет про неизвестные дали. Спрашивал, есть ли в доме еще что-нибудь по географии. Илья принес все карты, какие у него были, все тетрадки, энциклопедию по геополитике, учебник агрономии и справочник по строению земной коры, а также таблицу развития Земли. О далях ничего не было. Только о долинах.
Несколько дней наш папа думал, не вставая с кровати. Потом попросил у мамы ведро с мусором и пропал на три дня. Прямо в тапочках, трико и телогрейке. Вернулся он в ботинках и костюме. Мне больше всего понравился галстук — с зелеными бутылками. Он не особенно распространялся, откуда это все. Сказал только, что из неизвестных далей. И улегся спать. Прямо в костюме. Брат нахмурился и сам полез в словари. Но ничего, напоминающего неизвестные дали, не нашел.
На следующий день папа снова ушел в свои неизвестные дали. На этот раз его не было два месяца. Вернулся он в своей старой телогрейке, трико и тапочках. Смотреть на него было жалко, и мы не смотрели около года. Все это время он извинялся перед мамой, сам готовил завтрак и пылесосил. В конце концов, мама доверила ему выбросить мусор.
Папа долго думал, что надеть. То примерит старый пиджак, то наденет новый свитер. Зашнурует кроссовки и тут же ищет ложку, чтобы обуть ботинки. Собирался до вечера, но выйти с ведром так и не решился. Но с тех пор перестал извиняться перед мамой, ничего не готовил, а пылесос передал Нине. Так прошло полгода. Все это время папа лежал на диване и громко командовал, кто и чем должен заниматься. Мама пыталась его поднять, переворачивала диван, надеялась, что он скатится. Но папа не падал. Привязывался он к нему, что ли? Мы так и не поняли.
А однажды утром он встал. Сам. Побрился. Натянул свою любимую кофту, брюки — так он когда-то ходил на работу. Нацепил очки. Развернул газету и начал читать. Мама решила не подавать вида, что удивлена. Будничным голосом попросила его вынести мусор. Папы не было несколько месяцев.
Честно говоря, эта история повторялась еще не раз, иногда он уходил на пару недель, бывало, мы ждали его по полтора года. Он возвращался то в новых костюмах, то в чьей-то старой одежде. Как-то зимой он пришел в одних семейных трусах и валенках. Однажды мы думали, что он уже не вернется, но тут дверь распахнулась, и папа появился в новой кожаной куртке. Каждый раз он заявлял, что был в неизвестных далях. Мой брат Илюха голову сломал, от корки до корки прочитал все справочники, вступил в переписку не с одним профессором, но так и не понял, где это.
Мы с Ниной, Витькой и Илюхой быстро привыкли к такому поведению нашего папы. Людмилка долгое время не знала, что он наш папа. Но мама скучала по нему. Это было видно. Поэтому я не люблю неизвестные дали.

Откуда Нина
Самым странным человеком у нас была Нина. Нет, конечно, чудачил и папа. Но это как раз нормально. Странно, если папа, наоборот, никогда ничего не выкидывает. Но я таких, например, не видела. Мне кажется, таких нет. Каждый что-нибудь да придумает.
Но Нина! Нина всегда молчала. Долго и непонятно. Кто-то молчит коротко и понятно. Или долго, но все равно все ясно. Например, обиделся. Вот и не разговаривает. Или смотрит в окно, а там — снег. Красиво. Чтобы красоту не спугнуть. Тут никаких тайн. Почему молчала Нина, никто не знал. Она не обижалась. Никогда. Может быть, думала. Даже наверняка думала. И молчала. Почти всегда. Почти во всех ситуациях. В любых местностях. Со всеми. Иногда говорила с мамой. Первое время шепотом, но постепенно начала и вполголоса. При этом назвать ее трусихой — да никогда! Как бы мы ни пытались ее разговорить — это было бесполезно. Говорила она только в крайних случаях. Например, если хотела пить. Если было больно. Если было больно кому-нибудь.
После кино выйдешь с ней из зала, спросишь, понравилось ли? А она пожмет плечами и отвернется. А иногда уткнется тебе в плечо и заплачет. То ли не понравился фильм, жаль потраченного времени, или это ей так жалко героев? Пойди разгадай. А может быть, фильм ей понравился и она плакала от счастья, что увидела его? Молчала она в цирке, на колесе обозрения, в деревне, дома. И только когда мы полетели на самолете, Нина долго, не отрываясь, смотрела на землю. А потом сказала: “Красиво”. Пилот, который уже смирился, что она ничего не произнесет, на секунду потерял самообладание и чуть не остановил самолет прямо в воздухе. К счастью, летчиков учат, что и в непредвиденных ситуациях нельзя теряться. Мы сели.
Но загадочнее всего были ее ноги. Да, они всегда были такими крупными, что мне, например, каждый раз, когда я на них глядела, становилось страшно. Я думала: откуда у обычного человека могут быть такие ноги? Откуда? Длинные — раз. И большая стопа, то есть большой размер ноги. Это два. Когда Нине исполнилось 8, мы не могли подобрать для нее обувь. Обошли все магазины. Ее размер — только в мужских отделах. А на рынке большие женские туфли и кроссовки были, но очень ненадежные. Разваливались через две недели. Так что мы всегда покупали ей пар по пять. А то и по десять. Некоторые продавцы давали неплохую скидку, кстати. А другие, наоборот, смотрели с недовольством. Думали, мы берем, чтобы потом перепродать. И накручивали цену. Тогда мама или папа выводили Нину, она всегда в это время пряталась у них за спиной. И продавцы понимали, что мы никому ничего продавать не будем и что обувь на этой девочке быстро развалится. И продавали. Приглашали прийти еще. Родители прикидывали, надолго ли Нине хватит обуви, и говорили точную дату следующей покупки. К тому дню всегда обувь рвалась, а продавцы приносили на рынок новые туфли и кроссовки. Неудивительно, что Нина все время пряталась за родителей. Она стеснялась своих ног.
Зато уж мальчишкам из соседних домов от нашей Нины не было покоя! Тот, кто решался что-нибудь обидное сказать ей, тут же жалел об этом. Потому что Нина в два счета догоняла любого. Любого! Куда было этим коротконогим убежать от нее! А когда догоняла — все! — пиши пропало. Пиналась Нина здорово! Еще бы, такими ногами.
Однажды из-за этого с ней произошла странная история. В незнакомом районе она увидела, как пятеро мальчишек напали на троих девчонок. Они кидались в них грязью и репьем, обзывали, дергали за косы. Нина не могла спокойно смотреть на это. Она одна разогнала всех парней. Правда, девочки сначала испугались ее, разбежались. Но, увидев такое дело, подошли и спросили:
— Парень, а ты откуда?
Нина молча пошла дальше. Надо сказать, в то время она любила носить шорты и коротко стриглась. Как мальчишка. Она молча шла по свои делам, но девочки не отставали. Они все спрашивали, откуда она тут, интересовались, как зовут. Нина не обращала внимания. Так они прошли два квартала.
— Ну, парень, ну ты откуда тут?
— Как тебя зовут?
Наконец Нина не выдержала и ответила:
— Нина.
Девчонки замолчали и немного попятились назад. Но потом опомнились и закричали:
— Нина!
— Ты чего?
— Какая Нина?
— Эй, парень, с ума сошел?
— Ну, как тебя зовут?
Нина снова сказала им:
— Нина.
— Но парня не могут звать Нина! — закричала одна из них.
— Я не парень, — сказала Нина, — просто в шортах. И волосы короткие.
— Не парень, как же! — не поверила та же девочка. — Мы же видели, как ты бегаешь!
— И как пинаешься, — добавила вторая.
— И как плюешься! — крикнула третья. Это правда, Нина здорово умела плеваться.
— Да девочка я! — сказала Нина и прибавила шагу. Кажется, она еще никогда не говорила так много.
Но и девчонки решили не отставать. Нина шла, а они бежали и бежали за ней.
— Мальчик Нина! Мальчик Нина! Мальчик Нина! — кричали они на всю улицу.
И тут Нина побежала. Она бегала быстро, но район был незнакомым, это мешало. И вот она заскочила в какой-то маленький домик, быстро скинула кроссовки и понеслась в комнату. Это была комната моя и Людмилки. Это был наш дом. В доме никого, кроме меня, не было. Удивительно, как она могла угадать, что именно у нас дверь открыта.
Нина сразу же повела себя в доме, как своя. То есть сняла обувь, залетела в комнату и полезла под кровать. Как будто знала, где и что у нас располагается. Тут же кто-то постучал в окно. На улице стояли три девчонки. Они тяжело дышали, явно долго бежали.
— Эй! — крикнули они. — Эй, позови его!
— Кого? Вы кто? — не каждый день в окно стучат девчонки.
— Ну, его.
— Парня.
— Он к тебе забежал.
— Нину.
Я задумалась. Действительно, кто-то только что пригнал и спрятался под кровать. Но я не была уверена, что это парень и что его зовут Нина. Одно из двух: или парень, или Нина. Девчонки снова постучали. Тогда я заглянула под кровать и спросила:
— Ты парень?
Кто-то под кроватью замотал головой.
— Тут нет никакого парня, — сказала я девчонкам. Но они не уходили. Пошептались немного и спросили:
— А Нина? Нина тут есть?
Я снова полезла под кровать:
— Ты — Нина?
Там кивнули.
— Есть, — сказала я девчонкам, — Нина есть. А парня нет. Никакого. А вам чего?
— Нам Нину.
Пришлось снова лезть под кровать:
— Это тебя.
Нина выбралась и погрозила мне кулаком. Встала у окна.
— Мы тебе не верим, — сказали девчонки.
— Ты не девочка.
— Ты мальчик.
— Не ври.
Тут заговорила Нина.
— Девочка, — сказала она. Помолчала и добавила: — Нина.
Девчонки снова посовещались, и одна из них, в платье с горохами, сказала:
— Докажи.
Тут уж не выдержала я:
— Как это? Вы что, как?
— Пусть покажет, — ответила та же девочка.
Мы с Ниной переглянулись. Лицо у нее побелело, шея стала красной, а глаза — мокрыми. Вот-вот заплачет.
— Она не будет, — сказала я.
— Значит, это парень, — ответили под окном, — мальчик Нина!
И тут они начали орать на три голоса: “Мальчик Нина! Мальчик Нина!” Совсем сдурели.
Мы ушли в другую комнату, но и там было слышно их вопли. Кажется, они решили сообщить всей улице про мальчика Нину. Прошел, наверное, год, а они все вопили и орали. Иногда я не выдерживала, убегала в свою комнату и кричала им из окна, что они дуры. Не помогало. Эти ненормальные начинали галдеть еще громче. Нина сидела уже с красным лицом и с белой шеей. Странное зрелище, скажу я. И вот она не выдержала и пошла в мою комнату. Я осталась в гостиной, но слышала все.
— Я не мальчик, — сказала Нина.
— Докажи, — это снова та, с горохами, я уже запомнила ее голос.
Наступила тишина. Не слышно было ничего. На улице замолчали. Не знаю, сколько это продолжалось. Потом кто-то под окном выдохнул:
— Девочка.
Когда я заходила в комнату, Нина как раз спрыгивала с подоконника, а под окном кричали:
— Ты девочка! Девочка!
Но Нине было безразлично. Она быстро забралась под кровать и пролежала там до вечера. Все уже пришли домой, а Нина все не вылезала. Ночью я рассказала маме, что произошло. Она вышла с Ниной на улицу, и они долго разговаривали о чем-то, сидя на крылечке. Потом мама принесла из кладовки раскладушку и поставила в нашей комнате. Все уже спали, никто ничего не слышал. Так у нас появилась Нина. Никто, кроме меня и мамы, точно не помнит, откуда она взялась. Вроде бы ее не было только что, и вдруг — раз! — и она рядом с нами. Так Илюха говорит. Людмилка же, наоборот, думает, что Нина была у нас всегда. А мы с мамой молчим.

Лом черных металлов
Мы решили отправиться в путешествие. Всей семьей. На велосипедах. В гараже стоял только один наш велосипед и одна чужая машина. В яме картошка. Ее мы тоже возьмем с собой, но сначала нужно где-то достать велики. Маме, Людмилке, папе, Нине и мне. А у Илюхи уже есть, в гараже стоит.
В субботу никто не ложился спать. Как только стемнело, папа велел всем одеваться.
— Я не пойду, — заявила мама, — кто будет носить вам передачи, если вас арестуют?
— Нас не поймают, — сказал папа, но маму решил не брать. На всякий случай.
Хорошо, что идти пришлось не так уж далеко. Мы перешли одну железную дорогу — заводскую. Потом другую — по ней ездят северные поезда, с мехом внутри. Потом добрались до железки вторчермета — так назывался склад: вторичные цветные металлы. Тут надо было пробираться тихо. Мне так не нравится ходить по шпалам! Никак не сориентируешься, далеко ли следующая. Ладно, мои ноги короткие, и мне все длинно. Но по шпалам неудобно идти любому человеку. Даже папе. Он все время сбивался с ритма.
— Плохо, — сказал он тихо, — трудно бежать.
Он боялся, что будет погоня.
На складе вторчермета даже ночью работают погрузчики. Это такие здоровые магниты, они спускаются с потолка на тросах. Рабочие лепят к ним металлический лом, и крюки приподнимаются и летят над складом. У вагонов останавливаются и ползут вниз. Тут другие рабочие выгружают лом в вагоны. А куда все эти тонны металла везет поезд, неизвестно. На какой-то завод по переработке, видимо. Потом из старых спинок от кроватей, алюминиевых кастрюль, разбитых машин, протекших батарей центрального отопления, консервных банок переплавят свежее железо. А из него сделают все новое — и кастрюли, и кровати, и ножи. И велосипеды.
— Не обращайте внимания на рабочих, делайте вид, что вы свои, — сказал нам папа, — но старайтесь не попадаться им на глаза.
И мы не обращали на них внимания. Со свойским видом искали себе детали велосипедов. Мне удалось быстро найти цепь. Правда, она была завалена грудой каких-то железяк, и мне нужно было сильно постараться, чтобы достать ее. Но ничего не получилось. Только она начала поддаваться и вытягиваться, как закричал Илюха. Он орал так громко, я думала, над самым ухом. А оказалось, что далеко. Просто его схватили рабочие, и он пытается вырваться.
— Эй, отпустите его! — закричала Нина, она первая добежала до Илюхи.
— Отпустите! — издалека пищала Людмилка.
— Отпустите, — заорала и я.
Рабочие схватили и нас всех. Но тут появился папа.
— Отпустите, мужики, — сказал он спокойно, — это мои дети.
— Твои?! — удивились мужики.
— Девочки, вы его знаете? — спросил один из них. — Он не это... нормальный?
— Нормальный! — заорали мы в один голос. — Это наш папа.
— А это не твой? — один из рабочих вытолкнул откуда-то мальчишку. Тот упирался.
— Откуда он взялся? — спросил папа.
— Твой или нет?
Папа молча смотрел на пацана. Парень — на него.
— Ну, так твой или не твой? — спросил рабочий и хорошенько тряханул парня.
— Мой, — сказал папа.
— Я ихний, — оказалось, голос у парня хриплый.
— Забирай их и вали отсюда, — разрешил рабочий, — пока охрану не позвали.
Быстро, пока они никого не вызвали, мы чесанули по шпалам. Потом бежали по улице. Замедлили шаги только у северной железной дороги.
— Мальчик, ты чей? — спросил папа.
— Ваш, — сказал он.
Так у нас появился Витька.
Папа и ЛюдмилкаНаш папа почти не знает нашу Людмилку. Когда она родилась, его не было дома. Как раз в это время ему захотелось побывать в неизвестных далях. Что его понесло в неизвестные дали, когда все мы ждали Людмилку? Непонятно.
Когда он вернулся, Людмилке было уже полгода, она сидела на полу и разговаривала со своими игрушками. Сестра взрослела очень быстро, мама сказала, это потому что она растет без отца. Уже тогда она носила мою одежду, а потом ей и вовсе пришлось покупать новую. Конечно, папа не понял, кто это разговаривает с игрушками посреди комнаты. Кажется, он подумал, что это соседская девочка. Он так и спросил ее:
— Девочка, ты чьих?
— А ты? — задала свой вопрос Людмилка, которая тоже увидела папу впервые.
— А я сосед твой, Яков Петрович, — ответил папа и подарил Людмилке куклу. В этот раз он вернулся из неизвестных далей в новом костюме, с цветами и подарками. Видимо, он был в хорошем настроении и дарил подарки всем, кого встречал.
— Благодарю, — сказала Людмилка, — а я Людмилка, — и стала играть с куклой.
Так и повелось. Первое время папа думал, что Людмилка — чья-то соседская девочка. Почему-то он не спрашивал, а где тот ребенок, которого все ждали перед тем, как он отправился в неизвестные дали. Ему было стыдно, и он старался вообще поменьше разговаривать, чтобы не привлекать внимания. Однажды он пытался угадать, чья же это девочка? Вроде ни на кого из соседей не похожа. Тем не менее что-то знакомое в ней было.
А Людмилка, видимо, тоже думала, что папа — это не папа, а просто сосед. Правда, живет с нами в одной квартире, но чего не бывает? Пусть.
Так и жили. Когда я училась в третьем классе, Илюха в пятом, Людмилка во втором, а остальные в своих классах, мама попросила Людмилку:
— Скажи папе, чтобы шел обедать.
Папа тогда снова недавно вернулся из неизвестных далей и вел себя очень скромно. Каждый раз его приходилось звать к столу. Сам он на кухне не появлялся.
Людмилка очень удивилась. Помню, она пришла ко мне и спросила, где найти папу. Мне было некогда разговаривать, и я буркнула что-то, чтобы она не баловалась, а поискала на диване, как всегда. Сестренка как-то очень расстроилась и сказала, что никогда не видела на диване папу. Мне было не до шуток, я рисовала ноги лошадей. Что еще за шуточки — не было его там!
В тот день, видимо, все были чем-то заняты. У кого бы Людмилка ни спрашивала, где ей найти папу, все отмахивались от нее и говорили, что им не до шуток. Когда начался обед, мама спросила, где папа, неужели ушел выбрасывать мусор?
— Я его не нашла, — сказала Людмилка.
Наступила тишина. Никто не мог ничего понять. Нигде дальше дивана в последние дней пять наш папа не появлялся. Нина пошла в родительскую комнату. Через две минуты она вернулась на кухню вместе с папой.
— Папа? — удивилась Людмилка.
Оказалось, наш папа тоже не догадывался, что Людмилка — его родная дочь. Он удивился этому не меньше ее.
Весь вечер сестренка плакала и спрашивала, почему мы скрыли, что Яков Петрович — это ее папа. А папа молча лежал на своем диване. Утром он встал, разбудил Людмилку и куда-то увел ее. Мама осталась дома и весь день ходила в большой комнате из угла в угол. Мы тоже решили, что школа сегодня — не для нас. Только Витька поехал в свой интернат. Он понимал, что так к маме не будут придираться в совете по правам и воспитанию ребенка. Весь день дома было очень тихо. Все думали о том, что Людмилке рано уходить в неизвестные дали. Папа — другое дело. Но Людмилка...
А к вечеру они пришли вместе. Оказывается, папа решил показать Людмилке, как ведут себя настоящие отцы со своими детьми. Весь день он водил ее по городу, кормил мороженым, сахарной ватой. Они побывали в зоопарке, в цирке, покатались на каруселях в парке отдыха, брали напрокат лодку на городском пруду. Они молча прошли в дом, свалились на свои кровати и тут же заснули. Тогда-то Людмилка поняла, что у нее есть отец. Правда, больше он не брал ее ни в зоопарк, ни в кино. Ни разу.
Зато Илюха каждые каникулы ездил с Людмилкой в разные города. Мама сначала не хотела отпускать их вдвоем, но Илюха становился все старше и старше, и каждый раз они ездили все дальше.

Как мы есть
— Мама, с какого он дерева упал? — спрашивала я, когда примеряла свою первую школьную форму. — Я же не люблю рисовать.
Мой папа решил отдать меня в художественную школу. Точнее, в школу с уклоном художества.
— Ничего, полюбишь, — говорила мама. Она вдруг захотела, чтобы я рисовала. Папин энтузиазм заразил ее. И она тоже заболела этой идеей.
Чтобы и я привыкла к такой мысли, школьную форму мне купили еще в феврале. А учебный год, как известно, начинается в сентябре. Нормальные родители идут со своими детьми в магазины в самом конце августа. Известно, что в последнее лето перед школой очень сильно вытягиваешься. Мои — как знали, что скоро я перестану расти. Просто я поняла, что форму для первого класса покупают только один раз, и всю весну и лето старалась не расти. А потом совсем разучилась. К тому же незадолго до покупки формы я сильно переболела, и мама боялась, что чем больше я буду, тем сильнее будут и мои болезни. Иногда она смотрела на меня, вздыхала и говорила: “Скоро ты вырастешь”. Мне не хотелось расстраивать маму.
Задумка с этой школой была плохая, сразу скажу. Во-первых, здесь я должна была проучиться не десять, а все двенадцать лет. Но зато выйти из школы настоящей художницей. Настоящей.
Все ученики с первого же дня должны были рисовать. Из моего ранца постоянно торчали кисти, руки по плечи были в краске. Позже мама догадалась сделать мне закрытый комбинезон из клеенки, чтобы не стирать форму каждый день. В комбинезоне было жарко, я постоянно потела. Выходила из класса и мгновенно простывала. Так что я пропускала много занятий и все время отставала в учебе. Стоило мне войти в троллейбус, как люди разбегались в разные стороны: краска часто оказывалась у меня на лице, причем в самых невообразимых сочетаниях. Папа предлагал сделать мне маску, но уж на это я не пошла. Мне не верилось, что когда-нибудь я смогу стать настоящей художницей.
Уже тогда я была заметно ниже своих одноклассников. Да стыдно сказать, не только Илюха, мой младший брат, обогнал меня по росту. Уже и Людмилка, которая моложе меня на шесть лет, догоняла, носила мои колготки. Перед мольбертом приходилось ставить скамеечку, но я все равно могла рисовать только землю и ноги, а до голов и неба не дотягивалась. Нет, художники должны быть высокими. По крайней мере, повыше меня.
Эти мои художества в школе терпели долго, восемь лет. Я не выдержала раньше. Через три года сказала маме, что ухожу в спортивный лицей, его как раз только что построили. Но оказалось, что туда берут только тех, кто хорошо развит физически, а меня даже из-за футбольного мяча было едва видно. В обычную школу меня тоже не взяли, подумали, что родители обманывают, привели какую-то девочку из детского сада и просят взять учиться. И даже не в первый класс, а сразу в четвертый. Новости! Пришлось заниматься художествами дальше.
Еле-еле я дотянула до пятого класса. А в пятом стало немного веселее. К нам пришла новенькая. Кошкина. Не скажу, что она стала моей закадычной подругой. Но я не смеялась над ней, как это делали все одноклассники. Иногда мы разговаривали о чем-нибудь. Нам было по пути, и почти каждый день мы возвращались домой вместе. Мне всегда было интересно, что она скажет в следующий момент.
Дело в том, что Кошкина врала на каждом шагу. И это было видно. Некоторые врут незаметно. Так, слегка приукрашивают события. Или наоборот, заметно врут. Но красиво. И слушатели даже любят, когда такой человек начинает что-то рассказывать. Кошкина же врала грубо, заметно и некрасиво. Точнее, сначала это казалось интересным. Например, рассказывает она, как шла поздним вечером, а на нее напали двое с секирами. И она всех мало того, что раскидала, но еще и сама отобрала золотые часы. Это Кошкина! Ну, кто в наше время ходит с секирами! Ерунда какая-то. Ну, ладно, можешь поверить на первый раз, но каждый день подобную чушь слушать надоест. То Кошкина раскидает грабителей, то затопит соседей, а потом докажет им, что сами же и виноваты. То повстречает в троллейбусе англичан и проведет им экскурсию на чистейшем английском языке. Это наша Кошкина, которая на инъязе сидит, будто воды в рот набрала! Правда, на переменах она объясняет это тем, будто ей неохота разменивать свое прекрасное произношение на всякие пустяки вроде уроков.
Наш класс сначала делал вид, что не замечает ее вранья. Потом кое-кто стал тактично переспрашивать: “Ну как же ты ходила вчера босиком два часа, минус двадцать на улице?” Кошкина отвечала, что приучена. Но мы-то знаем, что она половину уроков физкультуры пропускает из-за простуды. Над ее выдумками стали смеяться. Сначала потихоньку. А потом и в глаза. Кто-то поссорился с ней, а некоторые просто отмахивались, как от мухи. Но окончательно она испортила отношения с классом, когда пришла в школу в шикарном вечернем платье. Во-первых, это было странно. Ладно бы, какой-нибудь праздник. А то обычный день. Во-вторых, Кошкина заявила, будто деньги на это платье у нее от продажи своей картины. Класс хохотал во весь голос. Этого просто не могло быть! Все знали, что Кошкина рисовать не умеет. Даже я рисовала лучше. У меня получались хотя бы ноги. У Кошкиной же не выходило ничего. Непонятно, как она вообще попала в нашу школу. Говорили, что ее мама — двоюродная или троюродная сестра нашего директора. Это неизвестно. Но факт в том, что Кошкина рисовала очень плохо. Вместо натюрморта с цветами она приносила картонку с нарисованной селедкой.
— Что? Что это? — кричал на весь класс наш учитель Иван Иваныч. Он показывал ей на яблоки и вазу с цветами. — Где ты тут видишь селедку? Где? Посмотри, тут была когда-нибудь селедка? Ее не было!
— Но я так вижу, — спокойно отвечала Кошкина.
Вместо людей она видела маски, вместо дорог — какие-то ниточки. Забор на ее рисунках не стоял, а лежал, животные улыбались, а цветы были всегда синего цвета. Все претензии Кошкина отметала словами: “Я так вижу”. На том стояла, и сдвинуть с этого ее не удавалось. Что касается ног, которые я к тому времени научилась рисовать лучше всех в классе, то у нее на рисунках они всегда были в порванных ботинках. Всегда. Она так видела.
Понятно, что никто не поверил, будто картину Кошкиной кто-то может купить. Причем за такие деньги, что она сошьет вечернее платье и купит золотые серьги.
Самое невероятное, что это оказалось правдой. Я сама видела, как возле подъезда ее встретили какие-то иностранцы и через переводчика заказали ей натюрморт с колбасой. Но Кошкина сказала, что нарисует пейзаж с козой.
— О! — заохали иностранцы. — Гут! Гут!
Мне не всегда нравилось общаться с Кошкиной. Своих дел хватало, а тут еще приходилось разбираться с ее проблемами. То она заберется на дерево, а спуститься боится, то нагрубит продавцу, наврет с три короба, а потом приходится вместе с ней удирать. Хорошо, что я знала все тропы в нашем районе, по которым можно быстро скрыться. Иногда я просила своих домашних не говорить Кошкиной, что я дома. Особенно, когда знала, что она придет. Особенно, если при этом мамы не было дома. Потому что она, вообще-то, этого не одобряла. И всегда выдавала меня. Мало того, усаживала Кошкину за стол, кормила печеньем и внимательно выслушивала все ее небылицы. Кажется, она им верила, хотя мне трудно понять, как разум отказывал маме.
И Кошкина, и я ушли из школы после восьмого класса. Она открыла мастерскую, в которой рисовала свои странные картины, а я перешла в другую школу. Самую обыкновенную. На скучных уроках рисовала в тетрадках ноги.
Долгое время я не видела Кошкину. Сначала было некогда, а потом как-то забылось. Но совсем недавно мимо нашего дома проходили странники, это иногда случается. Мы всегда выносим им попить водички. Вынесли и в этот раз. И тут я увидела ее.
— Кошкина! — закричала я. — Кошкина! Возьми водички!
Ко мне подошла монашка. Степенно взяла воды, поблагодарила.
— Кошкина, ты что, ушла в монастырь? Расскажи, — мне не терпелось узнать, как она туда попала. Но Кошкина долго и молча пила. А потом сказала:
— Меня теперь зовут сестра Елена. (Это правда, ее звали Лена.) А потом назовут как-нибудь по-другому.
— Как?
— Не знаю. Может быть, сестра Силесия...
Мы помолчали. Но я не выдержала.
— Но почему?!
— Почему Силесия? Там видно будет, может быть, сестра Есфирь...
— Нет, почему монастырь?
И тут Кошкина улыбнулась мне той улыбкой, которой улыбалась всегда перед тем, как сказать что-то ужасно интересное.
— Чтобы увидеть всех, кто какой есть. Вот ты, например, — тут она замолчала, будто хотела произнести тире, но это у нее не получилось, — ты будешь в оранжевом.
И ушла. Я стояла в серой рубашке и синих джинсах и смотрела ей вслед. Оранжевый — мой любимый цвет. Но я не помню, говорила ли ей когда-нибудь об этом.

Мама Нины

Наша Нина все время выходила на улицу с очень сосредоточенным видом. Таким, что если бы я не знала ее, ни за что не подошла бы на улице к такой. Брови сдвинуты, взгляд пронзает, шаг тяжел. Того и гляди — сильно заденет локтем, достанется тебе по зубам. Очень грозный вид был у Нины. Грозный и сосредоточенный. Много раз я просила ее взять меня с собой. Но она только мотала головой и уходила. Следить за ней у меня не получалось. Нина так быстро исчезала со двора, что понять, в какую сторону она ушла, было невозможно.
Приходила Нина с таким же сосредоточенным видом. Что-то отмечала у себя в тетрадке, прятала ее и ложилась спать. Иногда успевала к ужину, и тогда сначала садилась за стол, а уже потом что-то записывала. Тетрадь всегда носила с собой, мама даже сшила специальную сумочку для этого. Ясно было, она что-то ищет, сверяется с планом.
Все же я решила разузнать, что так занимает Нину. Маме, конечно, это было известно. Но она сказала только, что не выдает чужих секретов.
— Нина, возьми меня с собой, — каждый раз просила я. Она молча уходила.
Так продолжалось больше года. Однажды я уже просто по привычке попросила ее взять меня. Честно говоря, к тому времени я даже и не надеялась, что когда-нибудь у меня это получится. Но в этот раз она внимательно поглядела на меня и сказала:
— Возьми нож.
У меня был мировецкий нож! Ни у кого дома не было больше такого ножа. Мне сделал его Илюха, когда по городу пошли слухи, что на маленьких детей нападают. Одно время младшие школьники возвращались домой побитые. Некоторые не возвращались. Я, хоть и не была младшей, выглядела, как первоклассница, и вообще, чаще всего меня никто не замечал. Но брат на всякий случай сделал мне большой нож, острый, тяжелый. В темноте его лезвие здорово блестело. Только сказал, чтобы не доставала его в школе, потому что нож попадает под характеристики холодного оружия. Милиция как раз за такими охотится.
— Лучше бы, — сказал брат, — ты его вообще не доставала. А если достанешь, то не использовала бы. А если нападут — покажи, как он блестит. Все сразу разбегутся.
Я знаю, почему он так сказал. С детства Илюха был очень аккуратным. Всегда причесан, ботинки начищены. В кармане носил самодельную металлическую обувную ложку, чтобы не стаптывать ботинки. И вот однажды вечером к нему пристали какие-то взрослые пацаны. Требовали денег. Тут Илюха спокойно достал свою ложку, помахал ей. И они тут же сбежали. Лунный свет попал на ложку, и хулиганы подумали, что это нож. Сперва Илюха и мне хотел сделать ложку, но подумал и смастерил нож. Вот его мы и взяли с собой.
Сначала мы с Ниной долго ехали на троллейбусе, почти до вокзала. Потом прошли под железнодорожным мостом. Свернули направо, перешли маленькую речку, долго топали по дороге. Садилось солнце, нам то и дело сигналили машины.
— Куда мы идем? — спрашивала я. Но Нина молчала. Когда мы оказались в районе, который называется поселок Новый, она сказала:
— Я ищу свою маму. Достань свой нож.
— Здесь?!
Все знали, что в поселке Новый жили люди, которые... Короче говоря, очень много алкоголиков. Не может быть, чтобы ее мама была среди них.
— Надо проверить все, — ответила Нина.
Мы ходили по баракам, спрашивали, не знает ли кто женщину, которая несколько лет назад потеряла девочку. Женщина должна быть похожа на Нину. Все слушали нас очень внимательно. Нину разглядывали со всех сторон. Некоторые даже хотели потрогать, но мы не разрешали. Только глазами! Для убедительности я показывала нож.
Никто не знал этой женщины. Так мы ее и не нашли.
— А это твоя мама, девочка? — спрашивали старушки. И очень жалели и Нину, и ее маму.
Обратно Нина шла грустная.
— Но ты же с нами! — говорила я ей. — У нас есть мама. Оставайся, не ищи.
Но Нина смотрела грустными глазами, вздыхала и один раз сказала жалобно:
— Но ведь мама же.
Она всегда мало говорила.

Витькина азбука
В нашей семье каждый любил свое, но больше всего, конечно, море. Людмилка так вообще ходила искать его в каждом незнакомом городе. Я любила море, но могла просто вспоминать нашу поездку и думать, что когда-нибудь снова увижу его. Мама любила море, но мало говорила о нем. Папа любил неизвестные дали, кто знает, может, там тоже было море? Илюха хотел побывать на краю света, наверняка он догадывался, что там, на краю, есть море. Уж наверное, это какое-нибудь непростое море. Может быть, даже океан. Про Нину трудно что-то сказать, потому что от нее слова невозможно было добиться. Она искала свою маму, а про море ничего не известно. Правда, она часто заглядывала в Илюхины карты. Витька любил азбуку Морзе.
По вечерам он подолгу стучал карандашом по столу, разучивал свои точки и тире. Звал послушать других, но мы ничего не понимали, только мама говорила, что это хорошо и надо продолжать в том же духе. Когда Витька выучил звуковую морзянку, он принялся учить другую, которая используется для общения моряков на корабле и на берегу. Мама сделала два желтых флажка, и Витька целыми днями размахивал ими, учил буквы. Несколько раз он пытался сказать нам что-то своими взмахами, но обычно кто-нибудь ругался, что он поднимает в доме ветер.
— Это соленый морской бриз, — отвечал Витька. — А я старый морской волк!
Морского волка гнали на улицу. Никто не понимал Витькиного увлечения. Тогда он нашел простой выход.
Однажды к нам заглянул дед Поняешь. Вообще-то тут не было ничего необычного, мама уже потянулась было за кошельком, чтобы одолжить ему немного денег, но сосед выглядел как-то странно.
— Мне, поняешь, потолковать бы с тобой, — сказал он маме, — чего это у вас маленький-то под окнами у меня маячит, поняешь, что ни вечер, все флагами машет?
— Разговаривает с тобой. А ты что, забыл морзянку-то?
Мама знала, что делает. Дед Поняешь все время хвастался своей отличной памятью. Вспоминал по каждому поводу, что было в старые времена. Если кто-то сомневался, он еще добавлял:
— Да я отлично все помню. У меня, поняешь, первоклассная память, мне с ней даже заснуть тяжело.
Выяснялось, что дед Поняешь помнил старые цены на молоко и колбасу, мог сказать, как назывались улицы, маме он советовал, как надо выращивать цветы, потому что когда-то поступал в институт на биологический факультет и уже почти поступил, но проспал последний экзамен. Любовь Николаевне говорил, как правильно надо воспитывать детей в школе. Однажды я видела даже, что он советовал водителю троллейбуса, как ему лучше проехать до больницы. Он говорил:
— Вот после этого перекрестка сразу бери по дворам, не помнишь, что ли? Короче будет.
Водитель послушался, и троллейбус тут же встал: рога слетели с проводов, а поставить их обратно не получилось. Пришлось общественный транспорт вывозить на специальном. Об этом потом написали все газеты, но дед Поняешь все равно говорил, что он прав, потому что так и правда быстрее, а троллейбус — просто несовершенная техника.
Больше всего соседа оскорбляло, если кто-то не верил, что у него отличная память. Тогда он запирался на целый день в квартире, а наутро просыпался в плохом настроении. Шел к своему обидчику и кричал ему в лицо:
— А когда была битва на реке Калке, ты помнишь? Как звали первых князей? Что сказал Дантес после гибели Пушкина?
Он закидывал своего противника вопросами. Причем делал это так громко, что всему двору приходилось признать: память у деда Поняешь отличная. И голос — хоть куда.
— Ты что, забыл морзянку? — спросила его мама. — А то я сказала Витьке, будто у тебя память отменная, ты все знаешь, вот он и отправился с тобой поговорить. Ты что, все это время не понимал, о чем он тебе сигналит?
Видно было, что дед смущен. А смутить его было не так-то просто. Даже когда он приходил занимать деньги и получал отказ и обидные слова — чаще всего оставался спокойным.
— Да нет, — сказал Поняешь. — Конечно, я помню, я же ничего. Пожалуйста.
И ушел. Витька продолжал размахивать флажками под его окном.
Во флот нашего Витю не взяли — не хватило двух сантиметров росту. Но он не расстроился. Сейчас Витька живет в портовом городе и флажками командует с берега кораблям, куда им вставать, когда начинать разгружать свои трюмы. Во время шторма он сидит в рубке и точками и тире командует кораблям, что им делать, как не попасть в беду. В большом мире он один из немногих в наушниках и со специальным молоточком караулит несчастье.
Недавно мы получили письмо — все сплошь в тире и точках. Внизу Витькиным почерком было приписано, что его сын тоже учит азбуку Морзе.

Потерянное море
Свое море было и у Людмилки. Она всегда хорошо плавала и ныряла. Спокойно лежала на воде в форме звезды. На спине и на животе. Могла долго дышать, не выныривая. Но все это ей приходилось делать в бассейне. Моря в нашем городе не было и нет. И не будет в ближайшие три сотни лет. Что дальше, неизвестно, но пока нам не светит.
Людмилка занималась в плавательной секции. Летом они ходили тренироваться на реку, а в весенние каникулы обычно ездили в другой город, там бассейн лучше. Кроме того, посреди учебного года бывали на соревнованиях. Людмилку брали с собой всегда. У нее были широкие плечи и громкий голос. Широкие плечи для пловца очень важны. Это значит, он сможет загребать больше воды и быстрее передвигаться. Плечи особенно ценила Людмилка. А голос — тренер. Он-то быстро срывал свой на тренировках. Единственное, что его не устраивало — Людмилка имела большой дар убеждения. Каждый раз, когда секция выезжала в другой город, моя сестра уводила куда-то всю команду. Иногда с ними увязывались и чужие ребята.
Тренер не спускал с Людмилки глаз, давал ей какие-нибудь поручения — делал все, чтобы она была занята и не думала о посторонних вещах. Но ничего не помогало. В один прекрасный момент вдруг выяснялось, что всей нашей городской команды нет. Обычно это случалось перед самыми стартами. Пока тренер уходил на судейское совещание, пловцы исчезали.
Вся милиция незнакомого города вставала на ноги, все собаки-ищейки принимались за работу. Находили пловцов уже где-нибудь за городом. К этому времени они уже выглядели усталыми, хотели есть и спать. Ни о каких заплывах речи идти не могло. Тренер каждый раз спрашивал Людмилку:
— Что ты ищешь? Зачем ты уходишь?
— Море, — отвечала Людмилка.
— Какое море? Мы находимся посреди Восточно-Европейской равнины, ты географию знаешь?!
— Должно быть море.
Тогда тренер обращался ко всей команде:
— А вы зачем ушли? Что вам надо было?
— Море, — одним унылым голосом говорила команда.
— Море?! — тут-то тренер обычно и срывал голос. Дальше он уже сипел: — Откуда тут море? Тут?!
— Должно быть, — слышал он в ответ и хватался за сердце.
Соревнования, разряды, места бывали сорваны. Благодаря Людмилке ни один спортсмен из нашего города в те годы не мог не то чтобы выиграть соревнования, но и подтвердить свой разряд. Так продолжалось, пока ее не выгнали из секции.
Каждый раз после сборов и соревнований тренер вызывал наш маму и серьезно с ней говорил. Она приходила заплаканная и долго внушала Людмилке, что в том городе моря нет.
— Что, и в том тоже нет? — Людмилка не сразу верила.
— Нет.
— А где оно? Разве не было?
— Было, — говорила мама. — Оно там было. Только потерялось.
Видимо, поэтому Людмилка решала найти его в другом городе. И снова повторялась эта история со срывом соревнований и осипшим тренером.
А потом Людмилку выгнали, но она к тому времени уже полюбила молча раскрывать рот в хоре, поэтому не особенно переживала.

Когда его нет
Папины неизвестные дали никто не любил. Мама привыкла, но сначала очень расстраивалась, когда он туда отправлялся. Очень расстраивалась. Первые два дня она просто сидела на стуле и ничего не делала. Первый раз мы очень испугались, думали, это какая-то странная болезнь, мерили температуру, прижимали ко лбу мокрое полотенце. Но она никак не реагировала. Витька ходил кругами по комнате, специально надевал ботинки с толстой подошвой, топал ногами. Нина стояла и трясла маму за плечо, Илюха читал научную литературу, светил ей фонариком в глаза, чтобы посмотреть реакцию зрачков на свет. Зрачки реагировали, а вот мама почти нет. Отмахнется рукой, а сама дальше сидит. Людмилка забиралась маме на колени, пела громкие песни. Я не знала, что и делать. Думала-думала и сказала потихоньку Илюхе на ухо:
— Ну все, я вызываю “скорую помощь”.
Мама тут же поднялась со стула, сказала, что не надо никаких врачей и чтобы мы быстренько тут прибирались.
На следующий день она пошла на работу, но вернулась очень быстро. За двухдневный прогул ее уволили.
Когда папа в следующий раз скрылся в неизвестных далях, маму снова уволили. Но потом мы научились. Как только он уходил, мы звонили на мамину работу и говорили, чтобы ей дали отгулы за свой счет. Придумывали, будто кто-то из нас болеет, и ее отпускали. Почему-то на работе было куда легче дать отгулы за свой счет, чем возиться с больничными листами. К тому же за больничный им приходилось платить маме, а за отгул — вычитать из зарплаты. Обычно через два дня мама уже приходила в себя, и мы снова жили, как раньше.
Но все равно было видно, что она недовольна. В это время мама быстрее уставала, раньше ложилась спать, забывала о своих цветах. Обычно она каждый день ухаживала за ними. То поливает, то рыхлит почву, то подкармливает какими-то удобрениями. Дня не пройдет без того, чтобы она не придумывала что-нибудь новенькое для царства растения. По биологии мы учили, что это целое царство. Нам даже иногда казалось, что мама любит свои цветы больше, чем нас. Но пока папа находился в неизвестных далях, мама начисто о них забывала. В остальном почти ничего не менялось, она так же, как всегда, пела по утрам, так же заставляла нас прибираться, учить уроки. Но про цветы и не вспоминала. К счастью, о них всегда помнила Нина. Она тщательно ухаживала за ними, не хуже мамы.
Илюха в это время обычно много сидел за картами и справочниками. Витька усердно учил морзянку, а когда выучил, ходил по дому и размахивал флажками. Его никто не понимал. Тогда он брал шахматы и играл сам с собой. А мы с Людмилкой делали вид, что ничего страшного не произошло. В конце концов, все живы, здоровы. Для того, чтобы соседи не догадались, будто у нас что-то неладно, мы выходили во двор большого дома и разговаривали громче обычного, бешено крутились на карусели, играли в песочнице, даже когда нам это было неинтересно. Показывали, что мы тут, ничего не происходит. Иногда мы разговаривали с дедом Поняешь, отвечали на его вопросы. Рассказывали, что мама дома готовит пирог, а нас отправила гулять, чтобы не мешали. Если кто-то говорил нам, что давно не видно нашего папы, мы врали, что ему пришлось поехать помочь родственникам строить дом, он лучше всех забивает гвозди и кладет кирпичи. Это правда. Гвозди он забивал виртуозно, хоть и ранил пальцы. Или говорили, что кто-то из его родных болеет и необходимо, чтобы папа присутствовал при подписании наследства. Или что-то еще подобное мы выдумывали. Это было нетрудно. Все знали, что родственников у нас много, и не могли заподозрить нас во вранье.
Вечерами маму приходила проведать Любовь Николаевна. В это время мы с ней почти не ссорились, ни в школе, ни во дворе. Она внимательно смотрела на маму, спрашивала, нужно ли помочь, сделать что-нибудь. Помогать было не нужно, и они с мамой уходили на кухню пить чай. Бывало, Любовь Николаевна засиживалась у нас допоздна, мы уже все спали. Но странным образом к тому времени, когда она прощалась с мамой на пороге, вдруг просыпался Илюха и шел провожать соседку. Идти было недалеко, и она всегда отказывалась, но он каждый раз доводил ее до подъезда и не уходил до тех пор, пока она не включит свет на кухне.
Когда папа возвращался, все приходило в норму. Любовь Николаевна ругала Людмилку, иногда за нее доставалось и нам, Илюха ходил в свои походы, Витька размахивал флажками под окном у деда Поняешь. Мама вдруг вспоминала про свои цветы, и Нина снова могла подолгу гулять. Я почти не разговаривала с соседями о своих родственниках. Зачем? Папа же вернулся, вот он, пускай сам рассказывает о своих племянниках, сестрах и тетках. Он и рассказывал, но где ему было угадать, что мы с Людмилкой придумали в этот раз? Может быть, поэтому он почти и не вставал с дивана.

Мама, Витька и инспекторы
Однажды к нам пришли страшные люди. Я открыла дверь.
— Взрослые дома? — спросили меня какие-то две тетки.
— Я взрослая, — сказала я.
— Мы подождем, — ответили они. И прошли в комнату.
Такой наглости я еще не видела. Пока заваривала свежий чай, они решили поболтать со мной.
— Сколько тебе лет? — спросила одна, с комком волос на голове.
— Сорок, — наврала я. Вот еще, буду я им все рассказывать.
— А ты умеешь чай заваривать? — забеспокоилась вторая.
Что можно ответить на это двум неизвестным женщинам, которые непонятно с какого праздника решили заявиться к вам в дом, да еще требуют чаю? Я ответила:
— Нет.
— Мы потом к вам заглянем, пожалуй, — сказала эта любительница чая. Они встали и пошли в коридор. Но выйти им не удалось. У двери стояла Нина с пистолетом. Конечно, пистолет был игрушечный, но тетки испугались. Наверно, они подумали, что настоящий.
— Выворачивайте карманы! — скомандовала Нина. — Сидели тут неизвестно сколько. Они что-нибудь взяли?
— Что? — не поняла тетка с кульком на макушке.
— Карманы!
Та, которая требовала себе свежий чай, вдруг схватилась за сердце и застонала. Тут в дверь позвонили.
Странная ситуация. Нина открыть дверь не может — она держит на мушке непрошенных гостей. Мне пройти мимо них нельзя — вдруг схватят и скомандуют Нине бросить пистолет?
— Кто там? — громко спросила Нина, все так же пристально глядя на женщин. Особенно на ту, которая стонала.
— Откройте, это я, — за дверью была наша мама.
— Мы не можем, — закричала я. А тетка застонала сильнее.
— Мы играем, — объяснила Нина.
— Хорошо, — сказала наша мама, — я приду через десять минут. Хватит?
Мама всегда так делала. Однажды она пришла в разгар нашей игры и не узнала квартиру. Дала нам время на приборку и вернулась позже. С тех пор так и повелось: если мама приходила до того, как мы приберемся, оставляла нас ненадолго. Так было лучше всем. Иначе бы она сильно расстроилась. Но в этот раз было по-другому.
— Нет! — вдруг завизжала женщина с колбовкой на затылке. — Пожалуйста, не уходите! Не оставляйте нас с этими бандитками!
И она решительно пошла к двери.
— Руки за голову! — страшно закричала Нина. — А то!
Гостьи дружно закинули руки за голову. В это время Нина быстро открыла дверь и впустила маму.
— Что тут происходит? — ничего не поняла она. И тут же сказала женщинам: — Опустите руки. Сядьте. Нина, убери пистолет.
— Они чаю требовали, — я хотела объяснить.
— Это не повод, — возразила мама. Она взяла обеих под руки и повела в комнату. — Кстати, принеси чаю.
Зря она так любезничала с ними, вот что я скажу. Поила чаем, кормила печеньем. Оказалось, это инспекторы из совета по правам и воспитанию ребенка. И пришли они за нашим Витькой, хорошо, что его не было дома. Оказалось, этот Витька — не сам по себе, а из детдома. Ну и что? Новость открыли. Он уже нам все давно сказал, но кому это мешает?
— Вы знали об этом? — спросила нас мама, когда тетки ушли.
— Ну и что?
— Теперь придется его возвращать, — сказала она. Видно было, что ей этого не хочется.
— А мы не отдадим.
— Придется. А если бы мы знали раньше, могли бы как-то договориться с интернатом, его бы отпускали на выходные. Или чаще.
— На выходные!
— А теперь его не отпустят совсем! — мама вдруг заплакала. — Вас бы еще не забрали. Что вы тут устроили с пистолетом? Нина!
Никогда мы не видели нашу маму такой разозленной. Никогда до этого она ни на кого не кричала. Даже на папу. Даже когда он возвращался из своих неизвестных далей.
Весь вечер все ходили на цыпочках. Мама закрылась в комнате. Думала. Пришел Витька. Мы не знали, как и что скажем ему. Ясно было одно: Витьку мы не отдадим.
На следующий день инспекторы пришли снова. Им никто не открыл. Мы с Людмилкой специально смотрели из окна, чтобы не пропустить. Они приходили каждый день две недели подряд. Все это время Витька появлялся дома только к ночи.
А потом маме пришла повестка в милицию.
А потом Витька исчез. Мы искали по всему городу. В милицию обращаться не стали. Нас там и так уже не любили, говорили, что он живет в нашей семье незаконно. В выходные кто-то позвонил и позвал к телефону нашу маму. Сразу же после разговора она молча выскочила из дома и умчалась в неизвестном направлении. Даже такой опытный следопыт, как я, не успела посмотреть, на какой троллейбус она села, куда уехала.
Мы ждали до вечера. Почти до ночи. Илюха уже начал готовить факелы, чтобы идти искать маму. И тут она вернулась! С Витькой!
Оказывается, после повестки он сам пошел сдаваться. Чтобы маму не забрали в милицию. И чтобы нас у нее не отняли. Он вернулся в свой интернат. Вот почему ни инспекторы, ни повестки у нас больше не появлялись.
Но вечером того же дня Витька жестоко заболел. Сначала поднялась температура. Его положили в изолятор. Утром засаднило горло, к обеду он начал кашлять. Так сильно, что было слышно у директора в кабинете. К вечеру Витька покрылся красными пятнами, к тому же у него пропал голос. “Скорая” отвезла его в инфекционную больницу. Но там врачи сказали, что нужно везти в терапию. Отправили. Поставили диагноз: аллергия неясной этиологии, то есть неизвестно на что, из-за чего. От страха, что болезнь не уходит, Витька потерял сознание.
Все это время мы искали его по городу с фонарями и собаками. Кричали на улицах, звали. Илюха говорит, что он проходил пару раз под окнами областной больницы. Видимо, тогда-то Витьке и стало полегче. Он открыл глаза. Этот момент называется “уровень надежды”. Этот уровень начал повышаться. К выходным Витьку выписали и отправили обратно в интернат, так и не выяснив, отчего началась аллергия. В субботу утром ему снова стало плохо. Тогда-то воспитатели и позвонили.
Как только Витька увидел маму, ему стало лучше. Она сидела возле кровати до тех пор, пока температура не снизилась до 36,6, а он не начал улыбаться. Тогда она позвонила директору домой и вызвала его в интернат. А вечером мама с Витькой были дома. Правда, с этих пор Витька должен был каждый день приходить учиться в свою школу, отмечаться на вахте. Учителя и воспитатели требовали безупречного поведения. Только при таких условиях Витька мог жить у нас.
Он был просто счастлив.

Мамина медаль
Нашей маме хотели дать медаль. По почте пришло извещение. Мама сначала испугалась: до сих пор извещения ничего хорошего не извещали. Из совета по правам и воспитанию детей все время присылали какие-то вызовы и распоряжения, что-то спрашивали про Витьку. И про нас тоже, заодно.
А тут — медаль! То есть письмо:
Настоящим извещаем, что ваше имя внесено в список претендентов на получение государственной награды как одного из многодетных родителей. В ближайшее время президентом будет подписан приказ о вашем награждении медалью “Образцовая многодетная мать”.
— Это значит, маме дадут медаль, — объяснила Людмилка. — За нас.
— А за кого из нас? — спросила Нина.
Мы чуть не подрались из-за этого, честное слово! Каждому хотелось, чтобы медаль дали из-за него. Но мама сказала, что ни за кого по отдельности медали не дают. А только за всех. Если бы не было хоть кого-то из нас — все, никакой медали. В это время в дверь позвонили. Это пришла соседка тетя Зоя.
— Говорят, тебе медаль дают? — с порога спросила она.
Странно, что она уже знает об этом, мы сами только что открыли конверт.
— Не мне, — поправила мама. — Нам.
— Всем! — закричала Людмилка.
— Только это пока не точно, — сказал Илюха. Вечно он сомневается!
Почти месяц все соседи приходили к нам и поздравляли маму.
— Давно пора! — одобрял дед Поняешь. — Дай сто рублей! За твоих детей! За твоих детей, что ты?!
— Я знала, что справедливость есть! — провозглашала Любовь Николаевна. При этом она приветливо смотрела на Людмилку. Сестра на всякий случай скрывалась в комнате. Ничего, скоро и это забудется. Скоро они помирятся окончательно. Вот только принесем медаль.
Наконец настал день получения медали. Накануне снова пришло письмо. В нем было сказано, что мама должна придти в здание правительства области, в парадной одежде, в два часа дня, без опозданий, будьте добры.
Весь вечер наша мама стирала одежду, полночи гладила. Зато назавтра весь двор уселся перед окнами полюбоваться, как мы идем в правительство. Давненько они не видели всех нас таких нарядных! Дед Поняешь сначала даже увязался за нами. Но вовремя остановился, а когда мы сели в троллейбус, помахал рукой. Что-то будет!
В здание правительства нас пустили не сразу. В списке приглашенных была только мама, а тут пришли еще пять человек (папа был в неизвестных далях). Милиционеры упрямились долго. Это они зря. Не с теми связались! Наша мама быстренько объяснила им, что к чему. Она сказала, что если кто-нибудь из нас останется на улице, пятно позора надолго ляжет на их плечи и души.
— У вас есть дети? — то и дело спрашивала она. — У вас у самих есть дети, вы должны меня понять! Вы меня понимаете, я вижу по глазам!
Не знаю, как мама умудрилась увидеть в их глазах понимание. По-моему, в них было только желание избавиться от нас как можно скорее. Как бы там ни было, через 15 минут все мы оказались в здании правительства, на втором ряду зала торжественных заседаний. На первый сесть постеснялись.
Сначала награждали тех, кто больше всего построил зданий. Потом — тех, кто больше всего открыл магазинов. Тех, кто продал много автомобилей. Потом наградили разных писателей, поэтов и музыкантов. За ними на сцену стали вызывать тех, кто лучше всех работал на заводе, на земле. Наградили врачей и учителей. Потом пожарных и спасателей на воде. Оказывается, за год они вынесли из огня и воды 376 человек. Могли бы и больше, только год закончился. Но и 376 — интересное число, мне оно запомнилось. Потом наградили многодетную семью из пяти человек. Все трое детей из этой семьи закончили учебный год на отлично. Даже по поведению. Со сцены они показали нам язык. Кстати, всем, кого награждали, дарили еще и угольные портреты. Дали их и этой семье. Ну, не знаю, я бы не стала рисовать даже ноги у этих выпендрежников. А тут — портреты.
Илюха как-то нехорошо заерзал на стуле.
— Когда их нарисовали? — шепнул он мне.
— Да ладно, какая разница.
— Нас не рисовали.
— Тебя попробуй нарисуй. Вечно где-то шляешься. Картежник.
Он, конечно, никаким картежником не был. Я так называла его, потому что он любил географические карты, искал на них край света, составлял маршруты.
Пока мы так переговаривались, на сцену за наградами поднимались священники и ветеринарные врачи. А потом начался концерт. А нас на сцену так и не позвали.
Мы вышли из зала. Спустились вниз. Милиционеры, которые не пускали нас, вдруг улыбнулись и отдали честь. Кажется, они даже хотели крикнуть что-то, но Илюха посмотрел на них очень уж выразительно. Потом мы вышли на улицу. И пошли домой. Людмилка плакала. Нина сопела носом. Витька сжимал кулаки и двигал нижней челюстью. Илюха держал маму под руку и гладил ладонь. Я бегала от одного к другому, смотрела в лица. На маму смотреть не стала. Не получилось. Хотелось плакать. Очень хотелось. Но как-то не плакалось. Во дворе нас встретил дед Поняешь.
— Ура! — закричал он, но потом увидел наши мрачные лица и замолчал. И куда-то исчез. Лучше сказать — растворился. Но тут же появилась тетя Зоя.
— Поздравляю, — сказала она. Как на нее Илюха посмотрел — я бы не выдержала такого. А она — ничего. Говорит:
— Мы там стол накрыли. Пойдемте. Мы вас любим.
Оказывается, как только мы уехали, во дворе появился почтальон. Он принес извещение нашей маме. Там было написано:
В связи с тем, что не все ваши дети — ваши прямые родственники, вам медали не полагается. Извините за беспокойство.
Но было уже поздно, мы ушли. Тогда наши соседи решили поздравить нас самостоятельно. Купили всего-всего, накрыли стол и стали ждать нас.
И мы пришли, сели за стол, пировали, веселились и даже пели. И не надо нам было никакой медали. Дед Поняешь сказал:
— Зачем тебе медали, Вера? Вот твои медали, — и показал на нас. А когда выпил еще, заявил, что все соседи, весь двор — одна большая медаль.
Странно, конечно.

Минус двое
Нины долго не было. Она всегда приходила позднее всех, но в тот день как-то уж особенно задержалась. Все нервничали. Я бегала по улице и звала ее. Со мной бегал Илюха. А Людмилка искала с Витькой. Поодиночке мама нас не отпускала. Мы бы могли и без ее разрешения уйти, но не хотелось лишних расстройств. Мама и так была сама не своя. А тут еще эти инспекторы. Как нарочно. Вечно они приходили в самый неподходящий момент. То припрутся, когда мы печем пирог, и их приходится угощать, то “заглянут”, когда мы с Илюхой деремся. Надоели. Главное, сделать с этим ничего нельзя. У них такая работа. Проверяли, как мы живем, не обижает ли кто Витьку.
— Вы поймите, — не раз говорили они маме, а иногда и папе, — ребенок не ваш, детдомовский. У вас, кстати, все на месте? Все вещи? Ничего в последнее время не пропадало?
В такие минуты Нина еле сдерживалась. Если бы мама не сказала ей молчать и не распускать руки, эти инспекторы давно бы получили от нее в глаз. По крайней мере, услышали бы много интересного о себе от нас. Но — нельзя. Мама сказала, лучше вести себя тихо, чтобы нам было меньше замечаний. Они и так что-то слишком часто стали интересоваться, где наш папа, почему так редко бывает. Мы дружно врали, что работает допоздна. А иногда и на ночь приходится оставаться, у водителя троллейбуса такая работа, знаете ли, сложная. Кажется, они не верили. Но ставили в своих бланках плюсики. Плюсики — это хорошо. Их ставили за мамину вежливость, чистый фартук и Илюхины географические карты. Как ни странно, плюсы зарабатывала Нина. За молчаливость. Витька зарабатывал их тем, что каждый день ездил в свой интернат. Все минусы доставались нам с Людмилкой. За неприбранную комнату. Вечно они приходят в самый неподходящий момент, повторю свою простую мысль.
Так и в тот вечер. Нины не было. Мы искали ее по всем дворам. Мама нервничала дома. Инспекторы пили чай у нас на кухне. Папа был на работе. Он тогда правда был на работе.
Когда я сорвала голос, Илюха сказал, что пора идти домой. Вдруг она уже пришла? Она же не может так долго где-то быть. Но я не уходила, а в тысячный раз сворачивала к гаражам. Нины не было. Мы вернулись домой, только когда на улице было совсем ничего не видно.
Людмилка с Витькой зашли за минуту до нас. За две минуты появился папа. А за четыре — Нина! И не одна, а с какой-то женщиной. Мама и эта женщина стояли обнявшись. И плакали. Обе. Нина обнимала обеих и тоже плакала. Все остальные смотрели на них. У инспекторов ручки упали на пол. Никто ничего не понимал. Чужая женщина иногда переставала плакать, смотрела на маму, говорила:
— Спасибо, спасибо вам, — а потом продолжала.
Илюха принес полотенца всем троим, и они скоро промокли насквозь. Мы стояли и смотрели, а время шло, шло...
Потом все разом успокоились, и мама сказала:
— Нина нашла свою маму. Она уходит к ней.
И они снова заплакали. Мы тоже. Нет, мы заревели в голос. Даже папа. Даже Витька с Илюхой, которые дали друг другу слово реветь только в крайних случаях. Это был — самый крайний. Дальше некуда. По крайней мере, мы так думали.
Но оказалось, что инспекторы не теряли даром времени. Пока мы прощались с Ниной и ее мамой, обе проверяющие что-то быстро писали в своих тетрадочках.
На следующий день мы все были дома, то плакали, то радовались за Нину. И как раз в это время к нам домой пожаловала целая делегация: инспекторы из совета по правам и воспитанию ребенка, воспитатели детского дома, милиция, общественность.
— Вы не имеете права! — с порога закричала общественность.
— Виктор, с тобой все в порядке? — спросили воспитатели.
— Гражданочка, пройдемте на кухню для допроса, — приказали милиционеры.
А инспекторы просто молча начали собирать Витькину одежду. Оказывается, запомнили, в чем он ходит!
— В чем дело? — беспрерывно спрашивал наш папа. — В чем, собственно, дело?!
Витька хотел сбежать, но в дверях его остановила общественность.
— Не бойся, мальчик, теперь все будет хорошо, — сказала она.
Куда уж лучше.
На кухне милиционеры заставляли подписать маму какие-то бумаги. Свои бланки подсовывали инспекторы и воспитатели. Хорошо, у общественности не было никаких документов. Мама ничего не подписывала. Она только сидела и плакала. Я бы выразилась даже, что ревела, но Витька всегда ругался и говорил, что мамы только плачут. Значит, она плакала и ничего не подписывала.
Сначала все эти люди пытались уговорить ее поставить подпись. Воспитатели даже шутили, что им хочется взглянуть на автограф человека, который взялся добровольно воспитывать Витьку. Потом начались угрозы. Маме сказали, что выгонят ее с работы. Подумаешь, какая мелочь! Потом — что выгонят из троллейбусного парка нашего папу. Тоже переживем! Дальше — не будут пускать в школу нас. И прекрасно! Замечательно! Мама стояла намертво.
Но они предвидели это. В ход пошла тяжелая артиллерия.
— Мы лишим вас родительских прав, — сказали инспекторы. — И отберем детей.
Все замерли. Наступила полная тишина. Полнейшая тишина. И тут Витька сказал:
— Мама, — он впервые назвал ее так, до этого все как-то обходился. — Мне нужно с тобой поговорить.
Стало еще тише, хотя куда уж? Потом произошло настоящее чудо. Все — милиция, инспекторы, воспитатели, даже общественность — все вымелись из нашего дома.
— Выйдите тоже, пожалуйста, — попросил нас Витька.
Они разговаривали, наверно, триста лет. Мы уже устали плакать, не могли ни о чем думать. И в этот момент в дом позвали нас. Нас, а не их.
— Я ухожу, — объявил Витька. — А вы берегите маму.
И вышел на улицу. С собой у него была толстая пачка бумаг, которые заставляли подписывать нашу маму.
Всю неделю мы не выходили из дома. Соседи не решались заглядывать даже в окна. Во дворе было необычно тихо.
А в выходные пришли Нина и Витька! Они приходили каждую неделю, каждые выходные. Витька теперь уехал к морю, Нина приходит и сейчас.
Все равно они наши.

Мороженое в вафельных стаканчиках
Я вышла из дома, были какие-то дела. Во дворе прибиралась Любовь Николаевна. В последнее время она работала дворником. Сказала, что устала от детей. Мы поздоровались, и я пошла дальше. Но она, видимо, решила поговорить со мной.
— А ты знаешь, какой сегодня день? — спросила она. Это один из немногих людей, которые замечают меня и не обращают внимания на мой маленький рост.
— Вторник.
— Хорошо. Но я не об этом. Пятнадцать лет назад в этот день в нашем городе открыли цех по производству мороженого. Это был прекрасный день. Ты помнишь?
Я не помнила. Во-первых, я была еще маленькая. Это было так давно.
— Нет, — сказала я. — Конечно же, я не помню этот прекрасный день.
И пошла дальше. Но когда я добралась до троллейбусной остановки, то вспомнила. В то лето мы побывали у Балтийского моря. В июне нас с Илюхой отправили в санаторий, чтобы мы набрались здоровья перед школой. Мы оба осенью готовились пойти в первый класс. Но какое там здоровье: столько лесных муравьев я не видела нигде на свете! Илья говорил, что их не надо бояться, но каждый раз, как мы бывали в лесу, мне приходилось повыше поднимать ноги, будто марширую. Стыдно сказать, но я боялась, что они заберутся мне в сандали, будут ползать по ногам и кусаться. А лес мы навещали чуть ли не каждый день — через него шла дорога на озеро с лебедями. После каждой такой прогулки у меня начинали болеть ноги и голова. В конце концов меня положили в изолятор. Конечно, Илюха навещал каждый день. Но это было совсем не то что ходить вместе гулять.
Однажды в санаторий приехал папа. Это было так неожиданно. Из окна я видела, что пришел автобус. Остановился, а потом отправился дальше. А на остановке остался мой папа. Потом он пришел в изолятор, и мы с Илюхой уехали с ним. В тот же вечер мы все сели в поезд. У мамы был уже большой живот, мы все ждали Людмилку, а у меня была температура. В дороге ему пришлось с нами тяжело.
Само море помню плохо, но это не беда, потому что есть фотография, где папа выводит меня из моря. А рядом столько людей! Нас на этой карточке, честно сказать, трудно узнать. Чтобы понять, что это именно мы, надо очень внимательно вглядываться. Вот какое оно большое! Вот сколько там людей!
А Илюха плавать не любил. Даже нет: он боялся моря. Как только он увидел столько воды, то сразу же решил, что дальше моря нет ничего. Что земля дальше не продолжается, а есть только вода, а за водой, видимо, и вовсе ничего нет. Край света. Когда он так говорил, мама только улыбалась и гладила свой живот. А папа объяснял, что края света нет, потому что земля круглая. Но Илюха не верил. Он говорил:
— Но где-то это все должно кончаться!
И плакал.
В городе, где мы отдыхали, тогда уже продавали мороженое в вафельных стаканчиках. А у нас мороженое было редко, в стаканчиках из бумаги, его ели деревянными палочками. Конечно, мы захотели попробовать, какое оно — в вафельных стаканчиках? Нам казалось, вкуснее нет ничего. И даже не может быть. Мы постоянно просили родителей купить нам такое мороженое. Но маме было тяжело много гулять, и она отправляла папу. Папа приходил с пустыми руками. Оказывается, в этом городе такое лакомство тоже было редко. И его раскупали очень быстро. Но оно там было! И папе приходилось искать его.
Нам повезло только перед самым отъездом. Неожиданно, по дороге на вокзал, мы увидели из окна такси, что на улице стоит тележка с мороженым. И уже собирается очередь. В один голос мы с Илюхой заголосили, чтобы папа его купил. Мы кричали так дружно и громко, что водитель остановил машину, выскочил из нее и купил мороженое без очереди.
Кажется, никогда мы не ели столько холодной вкуснятины! Но в поезде мы мигом заболели. Маме тоже было не очень хорошо. И папа снова намучился с нами.
Через неделю после того, как мы вернулись с моря, папа ушел в неизвестные дали и не увидел, что родилась Людмилка. Мороженое в вафельных стаканчиках в нашем городе уже было, но мы этого не заметили. Нам было не до того. Сначала в неизвестных далях пропал наш папа. Потом уехала в роддом мама, и мы с Илюхой остались одни и должны были вести хозяйство сами. Нам помогала Любовь Николаевна и дед Поняешь. Но все это совсем не то, что мама. А потом она приехала вместе с Людмилкой. Мы сами ездили встречать их на такси. Осенью мы с Илюхой пошли учиться в первый класс. Забот хватало у всех. Илюха и Людмилка очень быстро росли и взрослели, а я осталась маленькой.
У нас появилась Нина, папа вернулся, как возвращался из своих неизвестных далей всегда. Потом нашелся Витька. И так мы жили все вместе почти все это время. Теперь Илюха женился, Нина нашла своих настоящих родителей. Витька уехал к морю, Людмилка вовсю учится в институте. Папа порывается уйти в неизвестные дали, но больше лежит на диване и о чем-то думает. Мне кажется, только у нас с мамой нет никаких новостей.
И вот Любовь Николаевна спрашивает меня, какой сегодня день. Оказывается, это день, когда в нашем городе начали производить мороженое в вафельных стаканчиках. Надо же.