"...читать нужно не для того, чтобы понять других, а для того, чтобы понять себя". Эмиль Мишель Чоран

четверг, 15 мая 2014 г.

Для тех, кому за 10. Андрей Жвалевский, Евгения Пастернак "52 февраля"

Андрей Жвалевский и Евгения Пастернак — белорусские прозаики, пишущие на русском языке. Наибольшую известность им принесли книги для подростков: «Время всегда хорошее», «Я хочу в школу!» и др. Лауреаты премий «Заветная мечта», «Алиса», «Книгуру», «Алые паруса», им. Михалкова, им. Крапивина, «Ясная Поляна» и др. Их книги стали победителями читательских конкурсов «Книга года», «Нравится детям Ленинградской области», «Нравится детям Белгородской области», финалистами читательских премий «Книга года: выбирают дети» и «Старт Ап».

52.02.2013, 17:20. Тёмка
Тёмка облизнул пересохшие губы и еще раз проверил обойму. Три пули. Там, в полуразрушенном сарае, валялся убитый им снайпер, у которого наверняка и патроны оставались, и лекарства. И самое ценное — винтовка с оптическим прицелом. Если бы можно было снайперку телепортировать прямо в руки, он бы с первого выстрела заставил заткнуться пулеметчика на колокольне. Но чудес не бывает. Поэтому ему придется добежать под пулеметным огнем до сарая.
Тёмка решился, выдохнул, бросился вперед… и именно в этот момент отцовская рука хлопнула его по плечу.
— Все, заканчивай, домой пойдем!
Тёмка ничего не ответил, мрачно наблюдая, как на экране корчится его персонаж, которого дырявят пулеметные очереди.
— Жуть какая, — сказал папа из-за плеча.
Этого сын стерпеть не мог. Графика у игрушки была обалденная, а на компе местного сисадмина смотрелась вообще потрясно. Даже непонятно, зачем такой комп фирме, которая торгует сантехникой.
— Ничего не жуть! — сказал Тёмка. — Ты посмотри, как детали прорисованы!
— Что? — удивился отец. — Да я не про игрушку твою, я про вот это.
Пришлось оборачиваться и смотреть, где папа нашел «вот это».
Жуть творилась, оказывается, за окном. Мало того что снег шел плотной стеной, так он еще и был горизонтальным. Тёмка автоматически повернул голову набок, а потом подумал: «Дубина! Надо не голову поворачивать, а монитор!» — и тут же обрадовался, что не ляпнул глупость вслух.
— Это не март, — вздохнул папа. — Это бесконечный февраль какой-то. Пятьдесят второе февраля.
Тёмка молча принялся выключать комп, а отец выудил из кармана мобильник.
— Алло, — сказал он. — Мы выезжаем… Ну намело, и что?.. Слушай, у меня все-таки «лендровер», а не твоя бешеная блоха, проедем.
Папа подмигнул Тёмке, но тот не улыбнулся даже на «бешеную блоху» — так папа обзывал мамину «реношку», автомобиль мелкий, но шустрый.
Тёмка никак не мог смириться с гибелью на самом финише уровня. Обиднее всего, что папа этого даже не заметил.

52.02.2013. 17:22. Динка
— Маааам! Ну мааааам! Я не могу не пойти, у меня чемп через неделю, нам еще формейшн доделать, еще шесть «восьмерок» не готовы. Подумаешь, снег!
Динка набычилась и уперлась лбом в окно.
Мама вздохнула и продолжила одной рукой жарить блинчики, а второй листать «Фейсбук». «Фейсбук» был удивительно однообразен. Родной город в фотографиях. В зимних фотографиях. В очень зимних фотографиях.
Тон комментариев к фото пока еще оставался восторженно детским: «А у нас во сколько навалило!», «А у нас пять машин под окном буксует!», «52 февраля!». Но уже попадались и тревожные записи: «Водители, не суйтесь на улицу Красную! Пробка часа на три!!!», «Час не могу выехать со двора! Помогите!» и даже «Дорогая, не жди меня, я заночую на работе!». Последняя запись собрала около сотни «лайков» и вызвала самые веселые комментарии.
— Динка, позвони папе! — крикнула мама, едва не уронив телефон в тесто. — Спроси, он домой доберется?
Динка скривилась, но папе позвонила.
— Доберется, — буркнула она, войдя в кухню. — Он тоже сказал, что, подумаешь, снег пошел. И вообще, не может такой снег валить долго. Он кончится через полчаса, и я спокойно доеду.
Мама в очередной раз влезла в «Фейсбук». «Троллейбусы по улице Одинцова не ходят», «Пробка на внутреннем кольце», «А мы построили вот такого снеговика!».
Мама фыркнула. Снеговик был очень милый, приветливо улыбался небу и тянул вверх длинные снежные руки. «Подумаешь, зима!» — как бы говорил снеговик.
— Ладно, собирайся. Я тебя отвезу, — сказала мама, — покатаемся по снегу напоследок. Март заканчивается, теперь полгода снега не увидим.

52.02.2013. 17:45. Тёмка
Сначала Тёмка замерз, ожидая, пока папа откопает задние колеса своего внедорожника. Потом вспотел, откапывая передние. Потом принял участие в диспуте на тему: «Да он падает быстрее, чем мы его выгребаем!» — и снова замерз, потому что диспут был долгим, хотя и эмоциональным. Участвовали кроме папы трое соседей по офисному зданию. Папа призывал бороться и не сдаваться, соседи тыкали в сторону Тёмки лопатами и взывали к чадолюбию (Тёмке слово понравилось, он сделал в уме зарубку потом погуглить).
Наконец кто-то сказал:
— Митрюхин…
Эту фамилию Тёмка слышал от папы и его соседей по офисному центру часто и всегда — с особой интонацией. Примерно так говорят «жаба» или «Гитлер». Но сегодня «жаба» и «Гитлер» прозвучали одновременно, создав впечатление чего-то особенно мерзкого.
Офис Митрюхина был совсем рядом с отцовским — дверь в дверь, — и все папе сочувствовали. Потому что Митрюхин, он… жабский гитлер, если не вдаваться в детали. Он постоянно всем вредил. Как будто специально.
Вот и сейчас он умудрился на своем приземистом «пыжике» въехать в самое узкое место — между мусорным баком и навсегда запаркованным «Москвичом» — и там застрял. Погазовав минуту, он заглушил двигатель, вылез из машины и преспокойно отправился назад в офис.
— Даже на сигналку не поставил, — процедил отец.
— И правильно сделал, — поддержал его сосед. — Сегодня угонами будет заниматься только клинический идиот.
Может быть, случайно последние слова он произнес погромче и как раз в ту секунду, когда Митрюхин проходил мимо. Тот гордо вскинул голову, получил метелью по шее и скрылся в дверях. Оставшиеся посмотрели на машину Митрюхина. Она идеально закупорила выезд.
— Ладно, мы попробуем до метро добрести, — сказали соседи.
Тёмка по папиному лицу понял, что тому очень хочется пойти со всеми мужиками в метель и темень. Но он не мог тащить за собой ребенка. Да и на метро им с Тёмкой было совсем не нужно.
— Мы в офисе заночуем, — сказал папа мобильнику, — будем к утру… Да, полный транспортный коллапс…
Тут до Тёмки дошло, что они сегодня никуда не уедут. И он, соответственно, никуда не успеет. Тёмка плюнул на конспирацию («никогда не говорить о личных делах перед (рядом с?) родителями») и вытащил телефон, на ходу набирая номер.
Телефон ехидно ответил «Ошибка сети». Тёмку затрясло от злости, но папа, к счастью, подумал, что это от холода, и потащил его в офис.
Впрочем, от холода Тёмку трясло тоже.

52.02.2013. 17:45. Динка
Мама у Динки по жизни была оптимисткой. И прокатиться в метель, прогуляться в грозу, пробежаться при +30, пройтись пешком (километров двадцать пять, просто так) никак не противоречило ее внутренним убеждениям. Подумаешь, снег!
Дверь в подъезд открылась с хлопком, весело вырвавшись из рук.
— Блин! — хором сказали мама с Динкой и замолчали, потому что рот и глаза мгновенно залепило.
Но Динка тоже была оптимисткой, поэтому резво скатилась со ступенек, ведущих в подъезд, и прокричала из-под стены:
— А здесь не дует! Почти…
Под стеной действительно было тише, появилась возможность вздохнуть и оглядеться. Машины по улице, которая виднелась в просвете между домами, медленно, но двигались.
— Поедем? — умоляюще спросила Динка.
— Попробуем, раз уж вышли, — покорно вздохнула мама.
Увязая в снегу, они добрели до машины.
— Ой, смотри, ее даже чистить не надо! — обрадовалась Динка. — Весь снег ветром сдуло. Как удачно ты ее поставила!
— Будем считать, тебе повезло, — буркнула мама, которая уже начала сомневаться в том, что делает, но отказать Динке все еще не могла.
Завелись. Поехали. Машинка легко стартовала, даже не забуксовав, заурчала печка, дворники весело замахали, приветствуя снегопад.
— Ну и ничего такого страшного! — радостно сказала Динка. — Ой…
Собственно, выезд из двора был уже виден. Вернее, то место, где обычно был выезд из двора, уже просматривалось. Вот там, между поликлиникой и телефонной станцией, между двумя рядами припаркованных сугробов еще утром точно был выезд.
— Давай попробуем через соседний двор, — сказала мама и попыталась сдать назад.
Снег залепил зеркала, колеса беспомощно закрутились на месте. Чуть назад. Чуть вперед. Чуть назад. Динка выскочила из машины, дыхание тут же перехватило, ноги провалились в сугроб. Дороги не было. След от их колес заносило так стремительно, что это было гораздо больше похоже на компьютерную игру, чем на реальность. Маме же каким-то чудом удалось зацепиться колесами за пешеходную дорожку, и теперь машина медленно, но уверенно продвигалась назад.
— Сейчас я развернусь у этого подъезда и… — прокричала мама, приоткрыв дверь. — Садись!
Динка вернулась в машину, которая, плавно оттолкнувшись от пешеходной дорожки, мягко осела в снег.
— Похоже, мы приехали, — грустно сказала мама.
Динка опять выскочила наружу. Колеса скрылись под снегом больше чем наполовину и крутились там, под снегом. Жаль, машина при этом даже не пыталась никуда двигаться. Звякнул телефон.
— Да! — прикрывая трубку рукой, прокричала Динка. — Как отменили? Совсем? Ясно…
И как теперь сказать маме о том, что все это было зря? Звонила тренер, которая наглухо застряла на остановке и теперь не может добраться ни до зала, ни домой.
— Маам, — залезая в машину, Динка сделала глаза, как у котика из «Шрека», и очень удивилась, уткнувшись в «страшные» глаза мамы.
— Да, конечно, — говорила мама в телефон, — мы никуда не едем. Мы сидим дома и едим блинчики. Алло! Алло! Я тебя не слышу!
Мама тряханула телефон, но, судя по всему, лучше слышно не стало.
— Папа звонил, — объяснила она будничным тоном, — запретил нам выходить из дому. Полный транспортный коллапс, их район отрезан, свет уже вырубили, еще и со связью проблемы. Я обещала сидеть дома.
Мама деловито распахнула дверцу и вывалилась в огромный сугроб, который в считанные минуты намело вокруг машины.
— Тренировку отменили, — тихо сказала Динка.
— Отлично! — бодро откомментировала мама, попыталась обойти машину, поскользнулась и рухнула в снег.
…Динку раз двадцать отправляли домой. И когда мужики из огромного черного джипа пытались сдвинуть мамину машинку руками, и потом, когда они пытались ее откопать, и потом, когда машинку зацепили крюком и выволокли наконец из сугроба. Хозяева джипа радовались «неподецки», только что в ладоши не хлопали, когда машинка, как рыбка на крючке, немного виляя, выбиралась из заноса.
— Работает! Слышь! Когда б еще лебедку испытали!
Машинку удалось оттащить в сторону, чтобы она не загораживала проезд, мужики работали быстро и с огоньком.
По виду три классических амбала, черные куртки, черные вязаные шапки, плечи с дверной косяк. Динка сначала испугалась, когда увидела, как этот десант вылезает из огромной машины, рядом с которой утопленная в снег малолитражка казалось блохой. «Сейчас обматерят!» — ужаснулась Динка и вжалась в сиденье. Но амбалы материть не стали, а молча принялись за дело.
— Куд-д-да вас-то несет в такую погоду, — простучала зубами мама, с трудом поворачивая ключ в замке.
— Помогать едем, — откликнулся один, — в городе полный швах, народ сотнями на остановках мерзнет. Поедем поразвозим. Можем, еще кого отбуксируем.
—Да ладно тебе заливать, сказал бы честно, что охота посмотреть, как твой джипарь все городские паркетники сделает! — хохотнул один из амбалов.
Хозяин «джипаря» не стал спорить, прыгнул за руль.
Черная громадина взревела и почесала через снежные заносы, оставляя за собой даже не колею — нору.
Только в лифте Динка поняла, что она не просто замерзла. Она окоченела.

52.02.2013. 18:17. Тёмка
Тёмка сидел, прижавшись спиной к единственному устройству в офисе, которое работало, — к батарее. Все остальное питалось электричеством, а электричества сейчас как раз и не было. Нельзя было включить ни чайник, ни комп, ни хотя бы лампочку. Внутренности офиса освещались извне помигивающим фонарем на стоянке. «И почему он работает? — злился Тёмка. — Лучше бы фонарь погас, а сотовая связь пусть пахала бы!»
Он в сотый раз проверил мобильник и в девяносто девятый раз отругал себя — связь от этого не появится, а батарейку посадить можно запросто.
— Иди сюда! — крикнул папа. — Я на кухне, помощь нужна!
Тёмка, подсвечивая себе мобилкой, отправился на кухню.
Там папа продемонстрировал нечто загадочное. Одна кастрюля, побольше, стояла в мойке. Вторая, поменьше, заполненная водой, накрывала первую на манер крышки.
— Вот, соорудил походный чайник! — папа приподнял верхнюю кастрюлю, и Тёмка увидел, что нижняя заполнена бумагой и какими-то щепками.
Папа перехватил удивленный взгляд сына и пояснил:
— Тару от нового принтера разломал. Помоги зажечь!
Загорелось сразу — и сразу погасло, как только папа поставил верхнюю кастрюлю на нижнюю. И так три раза.
— Кислорода не хватает, — буркнул Тёмка, которому надоел мартышкин труд.
— Точно! — обрадовался папа. — Нужен доступ воздуха! Сейчас возьмем дуршлаг…
— А дрова ты как будешь подбрасывать?
— Вместе будем! — папа даже в темноте, кажется, лучился оптимизмом.
Отец погрузился в недра посудного шкафа, погромыхивая там каким-то железом. Тёмка вздохнул и посветил мобильником влево, вправо, наверх…
— Пааап, а самовар у вас электрический?
— Самовар? Какой самовар? — папа вынырнул из шкафа и удивленно присвистнул. — Ого! У нас есть самовар!
…Самовар оказался не электрическим. Кто и зачем его притащил в офис, папа не вспомнил. Возможно, это был подарок. Папа считал его подарком судьбы.
Но разжечь самовар удалось далеко не сразу, хотя на той же кухне они нашли почти полный мешок угля для пикников.
— Если мы его тут раскочегарим, — говорил отец, осматривая помещение, — задохнемся и угорим. Нужна труба!
— Так вот же… — Тёмка кивнул на самоварную трубу, найденную за мойкой.
На трубе красовалась ручка непонятного предназначения.
— Она короткая, до форточки не дотянется…
Папа задумался на мгновение.
— Вот я кретин, — весело сказал он. — Но зато гений! У меня же этих труб!..
Дальше было весело. Они выгребли из отдела маркетинга образцы продукции и принялись в них копаться. Пластиковые водосточные трубы отец отмел сразу:
— Расплавятся.
Жестяные не подходили то по длине, то по диаметру. Наконец удалось соорудить, как сказал папа, «гибридный вариант»: родную самоварную трубу на конце чуть подклепали (отец отжалел для этого приз с какой-то выставки) и вогнали в оцинкованный образец продукции. Получилась увесистая конструкция.
— Вообще, еще сапог нужен, — говорил папа, набивая жаровню самовара углем и щепками, — мой дед всегда сапогом раздувал… Но, думаю, тяга и так будет. Лезь на подоконник!
Тёмка, стоя на подоконнике, распахнул форточку (тут же получил в глаза горсть снега) и высунул в нее раструб «гибридного варианта». Папа поджег обрывок газеты, бросил в недра самовара и нахлобучил на него трубу. Загудело очень бодро. Теперь Тёмка понял, почему отец отказался от пластика — пока он слезал на пол, труба успела раскалиться.
Метель продолжала швырять в форточку снег, но он не только таял, пролетая мимо трубы, но и успевал испаряться. А еще вьюга завывала, как будто требовала немедленно убрать это безобразие из форточки. Становилось жутко.
Папа еще несколько раз снимал трубу — теперь Тёмка понял, для чего на ней ручка, — и подбрасывал уголь. Самовар тихонько зашумел.
— Запел! — обрадовался отец. — Скоро закипит! Слушай, у тебя же в телефоне радио есть! Что говорят про снегопад?
— У тебя тоже есть! — возразил сын, которому не улыбалось окончательно посадить батарею.
— Да ладно? — поразился папа, вертя в руках старенькую «Нокию».
— Даже в этом рожне, — буркнул Тёмка, отбирая телефон у отца. — А на твоем сапфировом еще и кино смотреть можно…
— Сапфировый не трожь, — возразил папа, наблюдая, как сын ловко нажимает кнопки, — он для понтов!
Тёмка только вздохнул. «Сапфировым» назывался аппарат, который отец таскал с собой на переговоры: сапфировые кнопки, титановый корпус, какая-то неимоверная батарея, экран в две ладони… Тёмка сто раз просил отдать это чудо техники, но папа к «сапфировому» относился трепетно, держал в сейфе, доставая только для встреч с важными заказчиками, и даже, кажется, симку в свой парадный телефон не вставлял.
Но и у старушки «Нокии» радио оказалось вполне рабочим. Правда, удалось поймать всего две станции. На обеих передавали одно и то же: ГАИ просит никуда не ехать, сидеть дома, потому что въезды-выезды из города все равно перекрыты.
Тут как раз вскипело.
Когда папа разливал кипяток по кружкам, Тёмка автоматически вытащил аппарат, всмотрелся — глухо, сети нет. Тёмка с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Папа даже в неверном свете экранчика телефона заметил выражение его лица.
— Проблемы? — спросил он.
— Нет, никаких проблем, — сын помотал головой и для убедительности уточнил. — Просто время смотрел.
— И который час?
Тёмка полез за мобильником, который уже успел сунуть в карман.
— Ясно, — папа полоскал пакетик в чашке, как будто рыбок кормил. — Проблемы есть, но мне говорить не хочешь. Значит, девушка.
Тёмка почувствовал, что краснеет, и схватил свою чашку, чтобы укрыться за нею. «Зачем? — тут же подумал он. — Все равно темно… Палево!»
— Да расслабься, — хохотнул отец. — И пакетик в чашку положи, да? Думаешь, у меня проблем с девчонками не было? Только у тебя проблемы из-за эсэмэсок, а у меня были из-за записок, вот и вся разница. Однажды я написал такую записку, что…

Прошлое. 5 «Б»
Однажды он написал такую записку, что сам испугался собственной смелости: «Наташа! Давай дружить! АЮ». То есть «Александр Юрьевич». И подбросил. В портфель. В понедельник. Она не ответила ни во вторник, ни в среду. В четверг, измученный ожиданием, он отнял у нее шапку. Она просто ударила его портфелем по голове, ни слова не сказав о записке.
Саша очень обиделся.
В пятницу демонстративно с ней не разговаривал, но она этого не заметила, потому что весь день болтала с подружками.
А вечером Саня все понял, когда смотрел фильм «Для тех, кто не спит». Фильм ему, конечно, смотреть не разрешали, но он давно придумал способ: когда родители укладывали его спать и усаживались перед телевизором, вставал и шел к ним — чтобы поцеловать маму. Родителям это очень нравилось, и они не замечали, что на обратном пути он прикрывал дверь не до конца, а оставлял под строго определенным углом. Лежа в кровати, на стеклянной поверхности двери можно рассмотреть зеркальное отражение экрана. А звук Саша и так отлично слышал, хоть мама и делала телевизор потише.
В ту пятницу по «Для тех, кто не спит» показывали про любовь. Такие фильмы он обычно не любил, но сегодня смотрел очень внимательно.
— Почему ты не отвечаешь на мои письма? — спросил гладко зализанный тип с тонкими усиками.
— Потому что ты мне противен! — ответила завитая блондинка.
Это было как удар грома. «Я ей противен! — подумал он, застыв в кровати. — Как же так?!»
Фильм он даже не досмотрел. Так переживал, что заснул посреди разговора между блондинкой и высоким парнем. Ну как, разговора… Они молча смотрели друг на друга, и даже по отражению на двери было понятно, что тут никто никому не противен…
Все выходные Саша думал, как подойдет к ней после уроков и скажет: «Сама дура, понятно?!» И дернет за косичку. Очень больно, чтобы заплакала.
Но в понедельник после уроков она подошла сама и прохихикала:
— А я твою записку нашла! Поднесешь портфель до дома?..

52.02.2013. 18:55. Динка
— Представляешь! Я его записку целую неделю в портфеле таскала, а нашла только в воскресенье вечером!
Динка сидела на диване, завернувшись в два пледа, пила горячий чай с малиной и лихорадочно соображала.
Ладно, тренировку отменили, жалко, конечно, но не смертельно. А встречу у метро как отменить? А уж если быть совсем честной, ее никак нельзя отменять. Потому что Динка ждала ее почти год. Можно сказать, всю жизнь ждала.
— Мам, мне нужно будет выскочить к метро через час, — тихо сказала она.
Мама не расслышала. Динка взглянула за окно и отшатнулась. С той стороны ничего не было. Как будто его завесили белой непрозрачной простыней.
— Ты чего-то ждешь? — спросила мама.
Динка дернулась. Мама улыбнулась.
— Это элементарно, Ватсон, — объяснила мама, — ты, аки Ассоль, стоишь у окна, смотришь вдаль печальными глазами. Образ художественно дополняет плед, накинутый на плечи на манер павловского платка. И телефон, который ты нервно теребишь уже минут двадцать.
— У него аппарат отключен, — буркнула Динка и ужаснулась.
Проговорилась.
Но мама опять не расслышала. Или сделала вид, что не расслышала. Она присела рядом на диван и продолжила.
— Знаешь, мы, наверное, не так, как вы, встречались.
— Чего? — удивилась Динка, а потом начала смутно припоминать, что мама еще в лифте начала рассказывать про свою первую любовь. Чем-то ее дяденьки из джипа к этой теме подтолкнули.
— Выходишь из школы, а сердце из ушей выпрыгивает. Ждет — не ждет, ждет — не ждет. Я с Ленкой из школы ходила, она в соседнем подъезде жила. Как будто с Ленкой. Я выходила и изо всех сил делала вид, что иду с ней и не смотрю по сторонам. А он всегда неожиданно выскакивал. То из-за куста, то из-за сугроба, то из-за угла школы. Выскочит и смотрит так. С вызовом. Ленка убегала каждый раз. А я оставалась.
— Зачем? — спросила Динка.
Но у мамы сегодня случился приступ глухоты, и реплика снова была проигнорирована.
— Однажды он при мне крыло бабочке оторвал. В общем-то нечаянно, мы ее собирались отпустить после того, как посмотрим. Но бабочка оказалась хрупкая…
— Он выжил? — спросила Динка.
— Выжил, — улыбнулась мама, — но сначала я его портфелем треснула, потом попыталась руками побить, жаль, руки он быстро перехватил. Тогда я попыталась лягаться. А он сильный был и на голову выше, я ж до восьмого класса до одноклассников только допрыгнуть могла. Короче, хоть и загреб он меня в охапку, но я ему прилично по ногам накостыляла. Синяки остались.
— Мама, драться нехорошо! — прокомментировала Динка.
— Я его лягаю, а он меня держит. Я лягаю, а он держит. Не пытается сдачи дать, не сжимает крепче, просто уворачивается. А потом он тихонько так, на ухо говорит: «Тишка, не дерись!» Как меня накрыло! Он меня до этого по имени ни разу не называл, а тут сразу «Тишка».
Тут мама сорвалась с места и унеслась. Динка минуту подождала и отправилась следом. Мама сосредоточенно выгребала белье из стиральной машины.
— Оно уже часа три как достиралось, — сообщила она.
— И что было потом? — спросила Динка, кутаясь в плед.
— Потом я рыдала как ненормальная, — буднично ответила мама, — а ему сказала, что жалко бабочку.
— Он поверил? — спросила Динка. А потом пожала плечами и сказала с взрослым вздохом: — Ну и глупые же они…

52.02.2013. 19:12. Тёмка
— Глупенькая она была. Рыдает от чувств, — папа специально выделил голосом оба «в», чтобы получилось смешно, — а мне про какую-то бабочку рассказывает.
Тёмка достал телефон, посмотрел на экран пустым взглядом и спрятал. Спохватился, снова достал…
— Свидание? — спросил папа.
— Нет! Просто… должны позвонить.
— Тогда расслабься. Как только сеть появится, пришлют эсэмэску: «Вам звонили»!
Тёмка спрятал телефон, ругая себя, что не придумал отмазку получше. Они помолчали, глядя в окно. Метель по-прежнему мела почти горизонтально, но зато уже не выла — разобранная на части труба лежала под закрытой форточкой. Через минуту Тёмке стало казаться, что они едут в бесшумном вагоне, а снежные хлопья просто летят навстречу поезду. Папа, видимо, тоже поймал себя на чем-то похожем, потому что вздрогнул, хлопнул себя по щекам и спросил:
— А как вообще дела?
— Нормально, — ответил сын и подумал: «Сейчас про школу спросит».
— А в школе как?
— Нормально.
Тёмка не сдержал торжествующей улыбки.
— А чего ты ухмыляешься?
— Анекдот вспомнил.
— Расскажи!
Как назло, ничего в голову не лезло, хотя накануне читал «Вконтакте» — и там была куча анекдотов. Тёмка брякнул от безысходности:
— Колобок повесился.
Папа скривился:
— Старье, прошлый век!
— Ну расскажи новый!
Папа встрепенулся, открыл рот, но тут же захлопнул. Задумался. Снова встрепенулся.
— Увидев приближающийся Челябинск…
— …жители метеорита впали в панику, — закончил сын. — Баян!
Отец укоризненно вздохнул, попытался еще раз наполнить чашку из самовара, но тот оказался пуст.
— Ну, а в секции у тебя как?
Из вредности Тёмка хотел было спросить: «В какой?» (не факт, что отец помнит, как полгода назад сын поменял лыжные гонки на биатлон). Но ограничился банальным:
— Нормально.
Они снова помолчали.
— А в школе какие оценки? — вернулся на проверенную родительскую дорожку папа.
— С математикой проблемы, — признался Тёмка.
Про проблемы с физикой решил не упоминать. В математике по сравнению с физикой все было чётко.
— Давай помогу! — обрадовался отец. — У меня пятерка была! Тащи рюкзак! Будем заниматься!
Сын мысленно взвыл, но за рюкзаком пошел — чтобы еще раз без помех проверить сеть. Сеть лежала. Тёмка поплелся к отцу.
И тут в дверь забухали. Папа и сын оказались у двери одновременно, причем отец двумя руками держал первое, что подвернулось под руку, — «удлинитель» самоварной трубы.
— Кто там? — спросил он грозно.
— Это я, Митрюхин, — ответили из-за двери.
Папа скривился, но ответил:
— Открыто!
Митрюхин распахнул дверь, хотел что-то спросить, но, увидав, что его встречают с трубой наперевес, замер с открытым ртом. С учетом того, что он подсвечивал себя фонариком мобильника, зрелище получилось то еще. Тёмка наслаждался.
— Вы чего-то хотели? — папа сделал вид, что труба попала ему в руки случайно, и поставил ее на пол.
— Это… — сказал гость, не сводя глаз с закопченной детали самовара. — У вас телефон не работает?
— Нет, — немного раздраженно ответил папа. — Света же нет, а у нас мини-АТС.
— И у меня, — вздохнул Митрюхин. — А я домой не могу дозвониться. И мобильная сеть легла…
— Ничего, — сказал папа, — сеть могут поднять в любой момент.
Митрюхин кивнул. Телефон в его руках гневно пискнул, и фонарик угас.
— И мобильник разрядился, — констатировал факт Митрюхин.
— А возьмите мой! Если вдруг сеть появится, сразу и позвоните!
— Я верну! — пообещал Митрюхин из мрака. — А где он? Ага… Спасибо… Я быстро!
Когда Тёмка с отцом вернулись в освещенную уличным фонарем комнату, папа улыбался.
— Людям помогать надо! — сказал он. — Никогда не знаешь, чем это обернется. Однажды я помог своему злейшему врагу и сопернику…


Прошлое. 5 «Б»
Злейшего врага и соперника звали Вовка Каптур. Собственно, его вражда и соперничество до поры до времени оставались тайной. Вовка просто смотрел исподлобья, когда будущий Тёмкин папа торжественно нес портфель за своей избранницей. Более того, Каптур был чуть ли не единственным, кто не орал «Тили-тили-тесто!» при виде «жениха» и «невесты». Поэтому Сашка считал Вовку почти другом и ни разу не пытался побить. Всех остальных мальчишек, которые зубоскалили и тыкали вслед пальцем («Влюбился! Влюбился!»), надо было бить. Не всегда получалось удачно… но это другая история.
Вовку, как уже говорилось, вызывать на дуэль не пришлось. И это оказалось кстати, потому что Вовка был самым здоровым в классе и занимался тяжелой атлетикой.
А вот с учебой у Каптура не ладилось. Учителя привыкли, что слова из него приходится выдаивать по капле, поэтому предпочитали оценивать его знания по письменным работам. Получались более-менее твердые «тройки». Но чем ближе к весенним каникулам, тем хуже удавались Вовке контрольные с самостоятельными. Классная несколько раз прилюдно произносила: «Останешься на второй год» — и, кажется, не угрожала уже, а просто констатировала факт.
Никому в голову не пришло, что причина Вовкиной учебной катастрофы — в беспросветной любви. Он давно и тайно вздыхал по Наташе, каждый раз собирался сделать что-то такое этакое, чтобы она обратила на него внимание… И тут этот выскочка!
Что делать с Наташей, Каптур так и не придумал. А вот выскочку следовало побить. Если бы Вовка был полегче на подъем, он бы наставил Сашке фингалов после первого же проноса портфеля. Но Вовка на подъем был тяжел, как застрявший в болоте танк. И так же опасен.
В один прекрасный весенний день Каптур заметил, что «жених» и «невеста» идут по улице, держась за руки. При этом они изо всех сил старались отодвинуться друг от друга подальше и, отчаянно краснея, смотрели в разные стороны, но факт оставался фактом.
Это было уже слишком. После пятого урока Вовка заметил врага у выхода из школы и утробно зарычал. Танк выбрался из трясины. Каптур двинулся на соперника с твердым намерением закатать его в асфальт, причем в самом прямом и неприятном смысле.
Однако соперник встретил свою участь не по-мужски. Соперник широко улыбнулся и спросил:
— Это ты из-за пары по русскому так переживаешь, да?
Вовка остановился и моргнул. Ну да, была у него сегодня пара по русскому, но переживать из-за такой ерунды? Это все равно что из-за развязанного шнурка слезы лить! Подумав так, Каптур непроизвольно глянул на свои шнурки. Саша воспринял это как кивок.
А поскольку в этот миг он находился в предвкушении свидания с любимой, то продолжил с энтузиазмом:
— Давай я тебе помогать буду! Правила еще раз объясню, диктанты буду давать!..
В Вовке жажда мести боролась с благодарностью за порыв. Побеждало изумление.
— Ладно, — заспешил Сашка, заметив выходящую из школы Наташу, — просто буду давать тебе списывать. И не только по русскому. Привет, Тишка!
Каптур смотрел вслед удаляющейся парочке и постепенно понимал, что не сможет ударить человека, который вот так вот, от чистого сердца…
Но двигатель танка ревел на повышенных оборотах. Заряжающий дослал снаряд в ствол. Нужно было срочно дать кому-нибудь в ухо.
— Тили-тили-тес!.. — завопил кто-то за его спиной, но закончить не успел, потому что крепкие руки Вовки Каптура уже схватили злопыхателя и несли к последнему мартовскому сугробу.
Всю четвертую четверть Сашка героически давал Вовке списывать, иногда с риском для собственного дневника. Это не помогло — Каптура оставили на второй год.
Но он все так же отлавливал и молча мутузил любого, кто пытался оскорбить Наташу и ее избранника.
После восьмого класса Вовка ушел в ПТУ. Уже забрав документы, он подошел к бывшему сопернику и рассказал правду.
— Если бы ты тогда уперся, — сказал он, — я бы тебя инвалидом сделал. А так… живи!
Но тогда, на излете пятого класса, все были уверены, что они лучшие друзья.

52.02.2013. 19:25. Динка
— Представляешь, он был уверен, что они лучшие друзья! Но я-то видела, КАК он нас смотрит! Я все время боялась, что в один прекрасный момент он сорвется и устроит дикую драку.
— Мам, мне нужно будет выйти к метро, — тихо сказала Динка.
Мама выразительно повела глазами. Снег бил прямо в окно, как будто высыпался из соседнего дома.
Только мама открыла рот, чтобы сказать все, что думает по этому поводу, как звякнул домофон.
— Извините, может, у вас лопата есть, а? На улице автобусы буксуют, помочь нужно. Может, мужчины дома есть?
— Мужчин нет, лопата есть в подвале, — с энтузиазмом ответила мама. — Я сейчас спущусь.
Пока мама гремела ключами, Динка не решалась еще раз заикнуться о том, что ей нужно будет выйти.
«Уйду, и все, — подумала она. — Не будет же родная мать меня силой удерживать!»
Мама вернулась через десять минут с холодными руками и горящими глазами.
— Давай все термосы, какие есть. Чайник ставь. И пледы старые шерстяные давай достанем.
— Решила в спасатели податься? — съязвила Динка, которой было очень лень лезть за термосами и пледами.
Мама взглянула на нее оценивающе.
— Надевай лыжный костюм. Со мной пойдешь.
Снег опять ударил в лицо, дыхание зашлось, горло перехватило. Динка шла за мамой, неловко обнимая пакет с пледами, и думала о том, как предусмотрительно не ей поручено нести термосы. Пледы мягкие и не бьются, если на них упасть. Она и рухнула-то всего три раза, но термосам бы хватило.
Родной дом обходили минут двадцать. В обычное время за двадцать минут Динка успевала доехать до гимназии или дойти до магазина за какой-нибудь гадостью типа чипсов, а тут всего-то за угол зашли!
Микроавтобус темнел на фоне большого сугроба. Вокруг него копошились несколько человек, один откапывал, двое пытались вытолкать машину на обочину.
Мама с Динкой подошли поближе. Один из толкающих мужиков, очень похожий на полярника из старого советского черно-белого фильма, неуверенно спросил:
— Чай?
— И пледы! — ответила мама.
— Спасительницы! — воскликнул мужик и открыл дверь машины.
Внутри машины сидели, прижавшись друг к другу, два птенчика. Не очень понимая, что происходит, Динка закинула пакет с пледами в машину, попыталась выбраться на улицу и была снесена ураганом по имени мама.
— Разлей чай по стаканам! — скомандовал ураган. — Они уже семь часов домой едут, бензин закончился. Бензин сейчас привезут, а детей нужно согреть. Эй, ребяты, вы живые? А ну-ка быстро чаю с малиной!
«Ребяты», они же птенчики, оказались братом и сестрой. Они сидели обнявшись и тряслись от холода так, что клацанье их зубов было слышно на улице.
— Динка, сиди с ними, грей! — заявила мама и выскочила на улицу, захлопнув дверь.
Динка разлила чай. Потом помогала мальчишке пить, потому что он был совсем маленький, года четыре, и от холода у него тряслись руки. Девчонка была постарше, класс пятый. Она обняла большую кружку и сама пила чай огромными глотками.
— Ножки замерзли, — пожаловался мальчишка.
И тут Динка вспомнила, как однажды сильно замерзла на катке и как мама растирала ей ноги теплыми руками. Динка тогда вопила как сумасшедшая, потому что руки казались огненно-горячими, а по ногам от них скакали кипяченые мурашки. А потом мама сняла свою меховую перчатку и натянула Динке на ногу. Они чуть не лопнули от смеха.
— Снимай сапог! — решительно заявила Дина.
Мальчишка даже всплакнул сначала, ноги были ледяные и отогревались с трудом. Но потом ожил и сам помогал их тереть, грея руки об чашку с чаем. Потом ноги завернули в шерстяной плед, и ребенок мгновенно заснул.
— Спасибо! — тихо сказала девочка. — Мне страшно было. Я думала, мы насмерть тут замерзнем.
— Да ладно, — отмахнулась Динка, — не замерзают насмерть в центре города. Большого. Двадцать первый век на дворе.
— Это кажется, что город. А мы ехали, а вокруг снег. Страшно. Мы к маме ездили. Она в больнице.
У Динки слезы на глаза навернулись. Маленькие дети замерзают в машине, мама в больнице. Просто фильм ужасов.
— Ты только не волнуйся, — быстро сказала она, — ваша мама обязательно поправится! Все будет хорошо!
— Да она и не болеет! — просияла девчонка. — Она нам сестричку рожает. Скоро родит! Давно уже рожает. Мы соскучились уже, а они все никак. Папа нас возил на маму посмотреть, а на обратном пути мы застряли. А тебя как зовут?
— Динка, то есть Дина.
— Краси-и-иво, — завистливо протянула девочка, — а как тебя «Вконтакте» найти?
Динка машинально назвала свой ник, прислушиваясь к возне на улице. Через минуту водительская дверь распахнулась, человек-полярник ввалился за руль и трясущейся рукой повернул ключ. Машина чихнула, дернулась и завелась.
Потом все обнимались и прощались. И те, кто привез бензин, и мама, и Динка, и человек-полярник, на глазах которого блестели растаявшие снежинки.
Дорога домой была против ветра.
— А я ему говорю, давай детей домой заберем! Срочно! А мне Кирюха звонит и кричит, что он уже в десяти минутах езды. Я подумала, что мы дольше по сугробам будем их тащить, — мама говорила, отворачиваясь от ветра и прикрывая лицо рукой.
— А кто такой этот Кирюха? — спросила Динка.
— Да из второго подъезда парень, тот, что лопату просил. У него друг группу в «Фейсбуке» открыл, там все, кто просит помощи, пишут свои координаты. Где машина стоит, что нужно. Знаешь, сколько, оказывается, таких замерзающих по городу? Сотни. Люди по восемь часов в автобусах сидят без воды, без бензина… Раздевайся давай! И сразу все на батарею!
Мама с Динкой ввалились домой, оставляя за собой снежные следы.
— Мам, я выйду через час! — сказала Динка.
— Не слышу! — проорала с кухни мама. — Давай сюда, чай заварю.
Динка машинально развесила вещи, сама поражаясь своей покладистости. Пришла на кухню. Залезла на диван, закуталась в плед. Все вокруг было ненастоящим, как будто нарисованным. Тепло. Сухо. Чай. Мама. А там, в машине, двое маленьких детей чуть не замерзли в двух шагах от этого тепла и этого чая. Ноги у мальчишки были как ледышки, руки до сих пор помнят.
— Я даже не спросила, как их зовут! — встрепенулась Динка. — Интересно, как они, добрались домой?
— Все хорошо! — уверенно сказала мама. — Конечно, добрались! Если что, то у них телефон Кирюхи есть, не пропадут. Так странно…
— Что странно? — спросила Дина.
— Этот Кирюха ужасно на моего друга детства похож.

Прошлое. Между 5-м и 6-м «Б»
Я на каникулах к бабушке в деревню ездила. Каждый год и на все лето. А после пятого класса родители решили нас с Сашкой не разлучать, и его на месяц к нам отправили. Счастья было! У нас сначала чуть банда не образовалась, а потом пришел Андрюха (который на Кирюху похож) и сделал из нас тимуровцев.
С тех пор мы перестали воровать яблоки и пугать гусей, а совсем наоборот, стали пропалывать всем огороды, воду носить, за хлебом бегать — короче, выпендривались друг перед другом как могли. Кто больше всех добрых дел сделал за неделю, тот и чемпион, тому на калитке звездочку рисовали.
У меня две было. И у Сашки две. То есть у нас на калитке было аж четыре.
И вот однажды пришел к нам Андрюха и говорит:
— Тимуровцы, есть дело, всем делам дело, срочно нужна помощь.
Оказывается, у бабы Шуры Тузик пропал. Этот Тузик был знатный брехун. Баба Шура что только с ним не делала, а он все равно не затыкался ни на минуту. На соседней улице кошка: «Мяу!» Тузик: «Гав!», трактор в поле газанет — Тузик: «Гав!», окно хлопнет — Тузик: «Гав!»… Зато ласковый был как кошка и плавал как утка. Любили мы его все.
И вот со вчерашнего дня на улице тишина. Андрюха, оказывается, сразу к бабе Шуре, стал выспрашивать, куда собака делась. А баба Шура рукой махнула и сказала, что убежала.
— А у самой глаза мокрые! — заявил Андрюха. — Тимуровцы, Тузика надо найти!
Мы его неделю искали. Лес прочесали, речку, кусты все, все колхозные поля, даже ферму! А до нее, между прочим, десять километров было. Хорошо, велики были почти у всех. Нету Тузика.
А потом один пацан с родителями в гости в соседнюю деревню съездил на автобусе, приехал, аж трясется весь от волнения.
— Там, — говорит, — наш Тузик на цепи!
Мы такую операцию провернули! Всем наврали, в соседнюю деревню поехали, в засаде три часа сидели, ждали, пока хозяева дома уйдут, потом соседей отвлекали. Потом Тузика в сумку засовывали, чтоб на автобусе его обратно провезти. Бумагу написали и в милицию подбросили о том, что жильцы дома номер такой-то по Советской улице собаку украли. Написали в бумаге большими буквами: «Воровать нехорошо!» И подпись — «Тимуровцы».
Тузика везли в автобусе, чуть со страху не умерли, боялись, что он опять брехать начнет. А он как мышь всю дорогу. Вечером вернулись, выпустили его у дома бабы Шуры, а сами в кусты — смотреть, как она будет радоваться.
А бабушка как его увидела, так и обмерла.
Потом уже выяснилось, что она его сама отдала дальним родственникам, потому что устала от постоянного лая.
А Тузик с тех пор молчал как рыба. И остался ласковый как кошка. И продолжал плавать как утка.
А пока мы в засаде сидели, Сашка меня поцеловал первый раз. Вот.

52.02.2013. 20:01. Тёмка
Тёмка втыкал в учебник и зло косился на папу, который уже полчаса глупо улыбался чему-то своему. «Может, — подумал Тёмка, — он забыл?»
И начал потихоньку засовывать учебники в рюкзак.
Но отец вздрогнул, очнулся и строго спросил:
— Ну что, все решил?
Тёмка недовольно показал тетрадку. Папа полистал и очень удивился.
— Квадратные уравнения? В восьмом классе? Мы, по-моему, еще в шестом их решали… А что это у тебя? Ну молодец! Откуда два решения, если дискриминант отрицательный? Тут вообще решений нет… Хотя… И дискриминант неправильно посчитал!
Папа сунул тетрадку под нос Тёмке.
— Темно тут, — буркнул тот.
Теперь они сидели при свете свечи, которую отец разыскал в бухгалтерии. Свеча оказалась подарочной, в форме розового сердца, но светила прилично. Достаточно для того, чтобы разобрать презрение на отцовском лице.
— В голове у тебя темно! Неужели так трудно выучить элементарную формулу?! Я ее до сих пор помню!
— И что? — огрызнулся сын. — Сильно это тебе помогло, когда кризис был?
Отец засопел. Это был плохой признак. Обычно Тёмка с таким папой старался не связываться, но его как будто за язык тянули.
— Когда налоговая накрыла, ты им про дискриминант рассказывал? Или взятки давал?!
— Не твое дело! — рявкнул отец. — Что надо, то и давал! Потому что думать умею! А думать умею, потому что у меня с детства мозги математикой размяты были! А у тебя в голове сплошной мусор!
— А у тебя не мусор?! — Тёмка спорил из тупого упрямства. — Сидишь тут… на своих унитазах! Великий торговец!
Отец шарахнул кулаком по столу так, что эхо пошло.
— Я делом занимаюсь! И семью обеспечиваю, между прочим! Я один вас всех кормлю! И все твои компьютеры с телефонами — они отсюда, из моих унитазов! А что ты будешь делать, когда с моей шеи слезешь? Ты же вообще… безрукий! Кроме компьютеров, ничего не умеешь!
— Вот слезу — разберусь! Ты в моем возрасте тоже…
— Что «тоже»? Что «тоже»?! У тебя, бугая пятнадцатилетнего, даже девушки нет! А я в твои годы уже с девчонками целовался! И не только!..
Папа замолчал, подавившись последними словами. Тёмка тяжело дышал, подбирая контраргументы. И вдруг сообразил, что именно ему сейчас было сказано. Его папа в восьмом классе не только целовался? Это в СССР, где вообще секса не было! Темка даже обижаться забыл.
— И вообще! — гаркнул отец, выходя из ступора. — Все переделать! Всю домашку! И чтобы без ошибок! Каждая ошибка — еще две задачи!
Он хотел швырнуть тетрадку на стол, но получилось прямо в лицо Тёмке.
Оба замерли.
Тёмка сжал губы. Папа набычился.
И в этот момент непонятно откуда взявшийся сквозняк задул свечу. Пока папа искал зажигалку по карманам, Тёмка немного пришел в себя. Да и что он, собственно, собирался делать? Броситься на отца с кулаками? Сказать еще что-нибудь обидное? Непонятно, что глупее.
Чтобы отвлечься, Тёмка мысленно вернулся к «не только целовался». Вот он пока только целовался. С Жуковой. С ней все целовались. А если верить слухам, и «не только». И сегодня у самого Тёмки могло случиться «не только». Они обжимались с Жуковой на лестничной площадке, когда она шепнула ему: «Мои в Вильнюс завтра уматывают. Приходи вечером!» И так посмотрела, что до сих пор дрожь по всему телу. Или это ему показалось? А на самом деле Жукова ничего такого в виду не имела?
Тёмка погладил карман, где притаился телефон. Доставать не стал. Сосед по офису сейчас наверняка каждую секунду проверяет, не появилась ли сеть. Как только появится, он поговорит со своими, вернет трубку…
И, словно в ответ на Тёмкины мысли, из коридора раздался голос Митрюхина:
— Эй! Я телефон принес!
Папа со свечкой в руках отправился на голос. Тёмка выхватил из кармана мобильник… он по-прежнему мигал индикатором «Нет сети».
«Она появилась и сразу пропала! — сообразил Тёмка. — А я, тормоз, на соседа понадеялся!»
Впрочем, поубиваться ему не дали.
— Сеть так и не поднялась, — сказал Митрюхин.
А кто-то незнакомый уточнил:
— Пару вышек повалило, остальные вырубило. Раньше утра не починят. Но, говорят, через два квартала есть работающие таксофоны. Так что если надо…
Тёмка почти побежал в коридор. В неверном свете мобилки углы и плинтусы возникали неожиданно. Он два раза чуть не упал и один раз сильно ушиб колено. Когда вышел к входной двери, отец уже дописывал на листике номер телефона. Незнакомец в пухлой «аляске» теребил в руках огромную меховую ушанку. «Треух, — подумал Тёмка. — Вот он какой!»
— Передашь, что все нормально, — сказал папа, отдавая записку, — мы с сыном скоро ложимся спать…
— …и чтобы они сидели дома, никуда не высовывались, — закончил незнакомец.
— Откуда знаешь? — весело удивился отец. — Шаман, что ли?
— Да все одно и то же передают, — незнакомец спрятал записку в меховую рукавицу на поясе и повернулся к Тёмке. — А тебе не надо никому позвонить?
«Надо! — чуть не крикнул тот. — Очень! Чтобы не думала, что я струсил!»
Тёмка сглотнул и покачал головой.
— Ага, — самозваный почтальон нахлобучил треух. — Тогда я пошел, надо всех обойти, а то многие не успели позвонить, когда сеть легла!
Когда дверь за ним закрылась, выяснилось, что все это время Митрюхин стоял в углу и рассматривал трубу от самовара, которую папа так и оставил у входа.
— Вот так штука, — сказал он то ли испуганно, то ли с уважением.
— Кстати, — обрадовался папа, — у нас же самовар есть! Тёма, притащи!
Отец долго и обстоятельно инструктировал Митрюхина, как подготовить лучину, как разжечь огонь, как вывести дым наружу. Митрюхин, которому Тёмка вручил пузатый агрегат, молча кивал. Когда папа закончил, Митрюхин вздохнул, понурился и вышел.
Тёмка окончательно успокоился. В конце концов, ничего страшного не случилось. Ну поругались с отцом, со всеми бывает.
— Папа, — спросил он, торжественно неся свечку, — а зачем ты ему самовар отдал?
— Пусть погреется, жалко, что ли?
— Нет, я в смысле… почему не позвал к нам?
— Так мы вроде как на ножах!
Вопрос «А зачем тогда самовар отдавать?» Тёмка задавать не стал, чтобы не пойти на второй круг.
— А что это за мужик, который собирается всех обзванивать?
— А я знаю? Просто хороший мужик.
— Но ты же с ним на ты!
— Я же говорю — мужик хороший.
Тёмка задал самый важный для него сейчас вопрос:
— А эти таксофоны, они где?
— Не знаю, — пожал плечами папа. — Какая разница? Где-то не очень далеко. Должен дойти, метель-то кончилась.
Тёмка плюхнулся в кресло и посмотрел в окно.
Снег словно выключили. И ветер вроде утих. Фонари честно освещали пейзаж, который больше всего напоминал кадр из фильма «Послезавтра». Все было белое и какое-то… дикое, что ли. Наверное, из-за того, что не было в картине ни единой прямой линии, ни одного прямого угла. Сугробы, в которых угадывались машины, скамейки, кусты торчали безо всякой симметрии — и все равно подчиняясь нечеловеческой системе.
Жальче всего выглядели брошенные автомобили. Митрюхинский «пыжик» превратился в обычный сугроб и вписался в пейзаж. Но были и другие, торчащие посреди дороги, обметенные ветром, покинутые хозяевами. Например, зеленый «жигуль», застрявший поперек колеи, задрал нос, словно неслышно выл на невидимую луну. А черный «крайслер» застыл на проезжей части идеально ровно, но ветер обдул его только со стороны водителя, а слева намел длинный бархан. Казалось, сугроб медленно затягивает черную добычу, чтобы полностью переварить ее…
Невольно Тёмка вспомнил губы Жуковой. Они точно так же затягивали в себя сначала его губу, а потом язык… Тёмка поежился и машинально вытер рот.
Папа тоже смотрел в окно и вспоминал, как они тем летом целовались с Тишкой. Если честно, не так часто и целовались-то…

Прошлое. Между 5-м и 6-м «Б»
Целовались в то лето они и правда редко и случайно. И никому об этом не говорили, даже себе. Не потому, что стеснялись, — просто не о чем тут говорить. Словами это не описывается. И кому скажешь? Маме? Если сказать маме, что у тебя вдруг сердце начинает прыгать по телу туда-сюда или что воздух кончается, но тебе это не мешает, — что скажет мама? Правильно, поведет к врачу. И хорошо, если к кардиологу, а не к психиатру.
Целовались обычно в щеку. Попробовали один раз в губы, «как в кино», — не понравилось. Губы уперлись друг в друга, слюной вымазались… Бррр…
Но после острова им уже и целоваться не надо было — хватало просто до пальчика дотронуться.
Остров располагался посреди Верхнего озера. Того самого, на которое папа по утрам таскал Сашу ловить рыбу. Рыбалки Саша не понимал, но грести ему нравилось. Папа когда-то отслужил четыре года на флоте, поэтому быстро научил правильно орудовать веслами.
— Не топи их так глубоко! — покрикивал он. — Только зря силы теряешь… А теперь слишком мелко, впустую работаешь! Погружай в меру, чтобы верхний уголок лопасти из волны торчал! И не только руками греби, а спиной, спиной!
Сын почти всегда выпрашивал право дойти на веслах до места рыбалки. Потом приходилось долго терпеть над поникшими удочками, пока папа не решит, что на сегодня всё, — и наградой был путь домой. А между рыбалками лодка бесполезно болталась на цепи у деревянных мостков.
Однажды он взял из сарая ключ от лодочного замка и позвал Тишку кататься. На сей раз удалось погрести вдоволь, он даже устал. Но на берег возвращаться не хотелось, и они причалили к острову. Саша привязал лодку к кусту, а потом они бродили по острову (сто шагов в ширину, двадцать — в длину) и болтали обо всем на свете.
Когда солнце стало отчетливо клониться к дальнему лесу, решили вернуться, выбрались через кусты к лодке… и лодки не обнаружили.
— Наверное, завязал плохо, — он старался бодриться, хотя ему сразу стало холодно.
Она кивнула.
— Ничего, лодку все знают! Обязательно найдут, когда ее к плотине прибьет. Тут между озерами плотина, помнишь? А когда найдут лодку, то и нас искать будут, вертолет пошлют!..
Он много и горячо успокаивал ее (и себя), а она только кивала.
А потом они легли на песчаном берегу и стали смотреть в небо. Может, ждали вертолет, может, по какой-нибудь другой причине. Они не помнили. Лежали и смотрели. Небо было такое голубое, что казалось нарисованным. Птиц на острове не водилось, а с берега звуки не долетали. Скоро он понял, что весь мир состоит из неба и слабого плеска волн в камышах. И его, маленького человека Сашки. Стало сразу восторженно и ужасно. И ужасно восторженно. Показалось, что он падает в небо, прицепив для тяжести к спине землю.
Тогда он сдвинул руку в сторону — и ее пальцы вцепились в его ладонь. Мир сразу стал спокойным и безопасным.
Он вскочил и принялся прыгать вокруг, вопя что-то радостное. Жить было хорошо до слез. Он нарезал вокруг нее круги, а она сидела и молча следила за его прыжками и воплями. Постепенно увеличивая радиус, он выскочил на соседний пляжик, где мирно покачивалась их лодка.
На обратном пути он тоже молчал. Только улыбался, глядя в ее глаза. Она улыбалась в ответ, но как-то растерянно. Когда причалили, сказала вдруг:
— А мы когда-нибудь умрем, ты знал?
…Влетело ему тогда основательно. Его три дня не выпускали из дому, а папа даже достал ремень (но так им и не воспользовался).

52.02.2013. 20:01. Динка
— Мы с тех пор стали гораздо меньше болтать, если оставались одни, — продолжила мама, рассеянно глядя на Дину. — Кстати, ты зачем опять оделась? Замерзла?
— Мам, я к метро на час, — сказала Динка.
— Ты что, с ума сошла?
— Я быстро.
— Дина, в стране штормовое предупреждение! Люди на улицах замерзают, самое время прогуляться!
Мама возмущенно ткнула пальцем в экран ноутбука, где тревожно мигали последние сообщения чата.
— Мам, мне нужно идти.
— Но ты же понимаешь, что я не могу тебя отпустить, — мама уперла руки в боки.
— Ма-а-а-ам, — закатила глаза Динка, — мне пятнадцать лет, я взрослый человек!
— Да? Может быть, взрослый человек будет за собой посуду мыть и одежду в шкаф убирать?
— Мама! — у Динки из глаз брызнули слезы. — При чем тут одежда?
— А при том, что взрослость — это не только права, но и обязанности. У тебя обязанности есть?
— Мама! Мне! Нужно! Выйти! Снег кончился! Со мной ничего не случится!!!
— О’кей, — выдохнула мама и постаралась взять себя в руки. — Я тебя отпущу, если ты мне внятно объяснишь, зачем и куда ты идешь.
И тут Динка разревелась уже по-настоящему.
— Я не могу ничего объяснить, — прорыдала она, — я не буду ничего объяснять!
Динке не хватало воздуха, она самозабвенно ревела, размазывая кулаками тушь по лицу. И когда успела накраситься?
— Дин, хочешь, я схожу с тобой? — спросила мама.
— Нет!!!
— Дин, ну если это так важно для тебя…
— Отстань!!!
— Дин…
Мама попыталась обнять Динку, но та вырвалась, схватила куртку и, хлопнув дверью, вылетела на лестницу.

Прошлое. 6 «Б»
Родители были не против нашей дружбы. В целом не против. До тех пор, пока мы не решили, что у нас любовь.
То есть мы знали, что у нас любовь, с самого начала, но не говорили об этом даже друг с другом и уж тем более не обсуждали с окружающими.
Мы дружили. Все. Точка.
Но лето между пятым и шестым классами многое изменило. Уезжали мы на каникулы друзьями, а вернулись в официальном статусе пары. То есть практически любовниками.
В шестом классе мы много говорили про любовь. Говорили про поцелуи, говорили про то, что жить друг без друга не можем. Говорили про то, что муж и жена спят в одной постели. И мы тоже знали, что будем спать в одной постели. Мы не представляли зачем. По крайней мере, я не представляла. Ну да ладно, сейчас не об этом.
Мы были влюблены, нам все завидовали, а мы горели желанием осчастливить весь мир. Хотя бы Светлану Петровну, учительницу математики, молодую и красивую. Сашка мне однажды сказал, что, если б не я, он бы в нее влюбился. Я даже не ревновала. Потому что я б тоже в нее влюбилась.
Она была маленькая и одинокая. Мы каждый день смотрели, как она, сгибаясь под тяжестью тетрадок, понурив голову, идет домой.
План по осчастливливанию учительницы родился внезапно, как и все хорошие планы. Однажды мы увидели, как на крыльце школы наша Светлана Петровна прощается с Пал Сергеичем, и сразу поняли, что они созданы друг для друга. Павел Сергеевич вел географию в восьмых классах, носил пиджак с портфелем и был мечтой всех девочек-десятиклассниц. Но мы решили, что девочки перебьются, потому что Светлане Петровне нужнее, она уже совсем старая, ей скоро двадцать пять лет, а она все еще совсем одна таскает домой тяжелые тетрадки.
План был простой. Сначала мы хотели отправить их на наш остров, ведь именно там мы поняли, что всегда будем вместе. Но, во-первых, остров был далеко, а во-вторых, была зима. Поэтому мы решили организовать остров под крышей школы.
В самый романтический кабинет школы, в кабинет биологии, мы притащили приемник, чтоб на нем можно было поймать приятную музыку, конфеты в красивой тарелке и бутылку «Буратино». На наш взгляд, этого было выше крыши для того, чтобы между двумя людьми вспыхнуло самое настоящее чувство.
Павлу Сергеевичу мы попросили передать, что его зовет Светлана Петровна, Светлане Петровне сказали, что ее вызывает завуч, а когда они оказались в кабинете, закрыли их снаружи, а ключ выбросили в большой мусорный ящик в двух кварталах от школы.
Потом мы до позднего вечера сидели во дворе и представляли себе, чем там сейчас занимаются наши влюбленные. Вот они открыли лимонад, вот едят конфеты, вот уже целуются. А потом… А потом… Тут наши сердца начали биться часто-часто, мы взялись за руки и надолго замолчали.
Собственно, вспоминать все это гораздо веселее, чем то, что нам устроили родители.
Я тоже, хлопнув дверью, ушла тогда из дома, потому что мама ничего, совсем ничего не поняла…

52.02.2013. 21:19. Тёмка
Папа так долго пялился в окно и улыбался чему-то своему, что Тёмка открыл тетрадку и попытался решить. Не потому, что испугался. Просто… Пусть папа видит, что сын не глупее его! И извинится! Тёмка полистал учебник, посмотрел пример, который решали в школе… и вдруг понял, что такое дискриминант! Это посредник, ну, как папина фирма! Если он дает прибыль — то есть больше нуля, — то с ним можно работать, да еще и двумя разными способами. Если прибыль в ноль — тоже можно, но тут вариантов всего один. А если дискриминант… то есть прибыль, отрицательный, какой смысл торговлю затевать? Про торговлю папа часто рассказывал, особенно во время застолий. Про дискриминант — ни разу, даже сильно выпив.
Тёмка дописывал последнюю задачу, когда папа очнулся и посмотрел через плечо. Хмыкнул, но ничего не сказал. Значит, все решено правильно. Но и не извинился.
Тёмка дописал и демонстративно сунул тетрадь отцу под нос.
— Ну вот… — сказал папа. — А сразу нельзя было решить?
— Да у нас училка тупая!
— А может, ты? — и папа снова попытался поймать что-нибудь в эфире.
Тёмка понял, что злость никуда не делась. Она просто притаилась ненадолго, а теперь снова начала его душить. Он даже сказать ничего не смог. Молча развернулся и вышел. Отец ничего не сказал — уткнулся в свой телефон.
«Уйду пешком! — думал Тёмка, наворачивая шарф на шею, как будто собрался вешаться. — Направление знаю! Если что — спрошу у кого-нибудь! А попробует остановить… я ему… я его…»
— О! — раздался из-за плеча бодрый голос отца. — Ты уже одет? Хорошо. Пора машину откапывать! Снега уже, кажется, не будет, а полный привод — он и в Африке полный привод. В смысле — в Антарктиде!
Папа рассмеялся собственной шутке, а Тёмка чуть не подавился яростью.
Вместе они вышли из офиса и остановились на пороге. На улице стало совсем-совсем безжизненно. Только цепочка следов уходила в темноту между домами — ее, видимо, оставил доброволец, который ушел звонить по таксофону. Обратной цепочки не было. То ли он смог добраться до метро, то ли таксофон не работал и добросовестный гонец пошел искать другое средство связи. А может, добрался и даже успел дойти до своего дома.
Занесенные машины превратились в детали пейзажа. В черных дырках окон соседних домов мелькали иногда какие-то огоньки (свечки? мобильники? фонарики?).
Отец шагнул с крыльца первым, Тёмка — за ним. Сразу же провалились чуть ли не по пояс. Папа сунул Тёмке лопату, припасенную в багажнике, а сам отправился посмотреть, как выехать. Тёмка набросился на сугроб, как на врага, — в общем, так оно и было. Он успел полностью освободить задние колеса, когда показался повеселевший отец.
— Тот, кто нам мешает, тот нам и поможет! — произнес он почему-то с армянским акцентом.
Тёмка недоуменно нахмурился.
— «Кавказская пленница»! — укоризненно сказал отец. — Эх ты, потерянное поколение… Короче, обычным путем не проехать, но снега навалило столько, что нам теперь любой бордюр не бордюр!
В четыре руки пошло еще веселее, Тёмка с папой даже куртки сбросили. Разгребли снег, как смогли, сели в теплый салон (отец заранее врубил мотор, чтобы печка поработала) и поехали. Двигались тяжело, иногда приходилось брать бордюры с наскока. А однажды папа даже посадил Тёмку за руль:
— Вспоминай: сцепление отпускать плавно, без рывка! А я подтолкну.
Тёмка вспотел больше, чем пока снег разбрасывал, но не опозорился, не заглох.
Когда добрались до выезда на улицу, их ждал приятный сюрприз — улицу успели слегка расчистить. Правда, правый ряд превратился в огромный сугроб, нашпигованный брошенными машинами, но посередине вполне можно было ехать. Медленно — потому что снегоуборщики оголили лед — но все-таки!
И Тёмка, и отец повеселели. Тёмка вытащил мобильник и незаметно для папы на него поглядывал. Да, он безнадежно опаздывал, но теперь появилась надежда попасть в зону работы вышек, позвонить… Нет, отправить эсэмэску.
Папа врубил какую-то веселенькую станцию, которая передавала концерт в честь Дня внутренних войск, подсвистывал мелодии. Грянул «Гангнам стайл», в котором из знакомых слов Тёмка уловил только «секси лейди». Это снова заставило вспомнить о том, чем он мог бы сейчас заниматься, если бы не снегопад!
Тёмка очень удивился, если бы узнал, что папа в этот момент думает о том же самом. О сексе.

Прошлое. 6 «Б»
В шестом классе все мальчики знали про секс, хотя использовали для его обозначения совсем другие слова — грязные и тухлые, как забытые в холодильнике яйца.
Источники были самые разные: книга «Мужчина и женщина», которую родители прятали в условно недоступных местах; мутные фотокопии игральных карт капиталистического производства; иллюстрации и статьи из Большой Советской Энциклопедии; схемы и чертежи в кабинках общественных туалетов.
Но чаще всего о сексе узнавали из разговоров. Это могли быть анекдоты, пересказы историй типа «мне один пацан рассказал про своего брата» или неясные слухи о «Светке из шестой квартиры». Особенно ценились откровения старшеклассников. Они ведь такие взрослые, эти старшеклассники, многие уже курят. И пьют. И занимаются… ну, этим. Ну, всё об «этом» знают!
Потом, когда Саша получил собственный опыт в сексе, он понял, какую чудовищную и физиологически невозможную чушь несли «старшие мальчики». А тогда он мог только стоять, слушать и не задавать слишком глупых вопросов.
Например, до шестого класса он был совершенно уверен, что заниматься сексом (другое слово, совсем другое) — это плохо и ужасно, а дети рождаются просто так… Не аист, конечно, их приносит в капусту, но и «это» тут ни при чем. Когда он попытался озвучить эту версию в компании восьмиклассников, они подняли его на смех и авторитетно заявили, что и сам Саша появился на свет в результате занятия стыдного и грязного.
Он дня три ходил как пришибленный. Трудно было поверить, что и его папа с мамой… ну… это самое… И, как его уверили, они до сих пор этим занимаются!
Не успел он привыкнуть к этой ужасной мысли, как его поразила другая — им с Наташей тоже придется… Он даже мысленно не мог заставить себя произнести этот глагол.
Он снова начал отираться вокруг старшеклассников и попытался выведать — обязательно ли влюбленным… заниматься этим?
— А как же! — уверили его. — Вот появится у тебя девка, тоже будешь ее…
И сказали что, заставив вздрогнуть.
— А у меня уже есть, — зачем-то сказал он.
— И как? Уже пробовали?
Саша помотал головой.
— Первый раз, значит?
Старшеклассники оказались душевные. Они щедро поделились сведениями о первом сексуальном опыте (сплошной бред, как выяснилось позже) и даже вручили резиновый кругляшок в бумажном пакетике. И объяснили, что это для безопасности. Чтобы детей не было.
Он не мог убежать, чтобы не прослыть «сопляком» и «маменькиным сынком», стоял и слушал. От ушей можно было прикуривать. Между лопаток струился холодный пот. Но он стоял и кивал.
Кругляшок выкинул, как только отошел подальше. Эта штуковина казалось ему ядовитой таблеткой. Дома долго пил холодную воду, опустив голову под кран и лакая, как соседская кошка Муська. А ночью ему приснилось все то, что рассказывали старшеклассники. Может, не все, но ему хватило.
Проснулся от громового стука собственного сердца. Было мерзко и жутко.
Назавтра, когда они шли из школы, он спросил у Наташи:
— А что ты думаешь про секс?
Все-таки сказал «секс», а не все те слова…
Наташа вздрогнула и посмотрела на него широко раскрытыми глазами.
Он тут же поправился:
— Про текст! Нам на английском текст задали учить. Он как, сложный?
Она, кажется, успокоились. В следующий раз к этому вопросу они вернулись только через год.

52.02.2013. 21:30. Динка
Мама грызла сухарик и смотрела в уснувший экран монитора. Она отследила Динку до тех пор, пока та не скрылась за углом соседнего дома, постояла у окна еще минут десять, в надежде, что дочь одумается и вернется, а теперь сидела и пыталась собрать разбегающиеся мысли.
Пару месяцев назад она случайно (правда случайно) залезла в дочкин «Вконтакте» и обнаружила там виртуальный секс с каким-то парнем из соседнего города. Сначала был шок. Руки затряслись, в глазах потемнело. Потом пришел страх. Страх, что кто-то может совратить и обидеть. Потому что в сети куча гадов, насильников и педофилов. Потому что Динка еще маленькая девочка, и она не может этого знать и хотеть. Динке всего пятнадцать! Всего пятнадцать!
И тут память, как назло, начала подкидывать воспоминания. Своего седьмого класса. И восьмого. И девятого. Мама пыталась убедить память в том, что «время было другое», но воспоминания отказывались уходить.
— Мне просто везло! — убеждала мама саму себя.
— Я любила! — убедительно говорила она своему отражению в зеркале.
Отражение смотрело скептически. «А Динка что, любить не может?» — как бы спрашивало отражение.
— Это другое! — отмахивалась мама. — Я любила живого человека! А это какая-то пошлятина! Копируют куски чужих эротических фантазий. Это не чувство!
Внутренняя борьба разрывала маму до тех пор, пока она не узнала, что Динка собирается встречаться с этим парнем. И вот тут стало совсем худо.
От одной мысли о том, что Дина, ее Дина, ее маленькая нежная девочка, может делать то, что она пишет у себя «Вконтакте», сердце сжалось и отказалось разжиматься. Сегодня с утра мама провернула целую операцию. Она вычислила этого парня. Она даже позвонила ему, придумав для этого целую легенду о социологическом исследовании. Парень оказался наивным, с готовностью отвечал на все вопросы. Студент. Давно уже абонент этого сотового оператора. Да, не женат. Да, не имеет детей. Да, живет дома с родителями. То есть не педофил, не растлитель малолетних, не фрик и не старая сволочь. Обычный парень. И он действительно приехал на день в город по каким-то своим студенческим делам.
И, возможно, именно сейчас, в этот самый момент, он и Дина уже целуются где-то у метро. Пока только целуются…
Мама набрала Динкин номер. Недоступна.
Опять связь легла. Или Динка телефон отключила. Чтоб не мешали. Или они едут в метро. Он снял квартиру, и они едут в метро, чтобы там…
Тут мама поняла, что нужно отвлечься, иначе она тихо сойдет с ума, разбудила компьютер и уткнулась в «Фейсбук».
Официальная сводка Гидрометцентра рассказала, что сегодня на территории страны выпала месячная норма осадков. В данный момент снег временно закончился, но штормовое предупреждение сохранится еще, по крайней мере, на сутки.
Сводка городской ГАИ сообщила, что полностью парализовано движение на всех основных магистралях города. Въезды и выезды из города перекрыты.
На этом официальные сообщения закончились, и начались сообщения неофициальные.
О том, что огромная пробка скопилась на въезде в город с юга. Сотни машин стоят уже несколько часов. И им очень нужны вода и бензин.
О том, что городской автобус стоит возле стелы на проспекте. Проехать не может, дорога забита. В автобусе пятеро детей до трех лет. Им срочно нужна помощь!
На 34-м километре Восточного шоссе стоит свадьба. Еды нет, есть багажник водки. Зовут всех желающих присоединиться!
Аэропорт закрыт, в ближайшие сутки никаких рейсов не предвидится.
Западное шоссе — пробка 50 километров.
Говорят, что на борьбу со снегом вывели 10 000 единиц техники.
Почти сто комментариев. Все пытаются представить себе 10 000 единиц техники. И пробку из этих 10 000 единиц, которая окончательно закупорит все движение.
Организованы первые пункты горячего питания и временного ночлега для тех, кто застрял на подъездах к городу. Спасибо откликнувшимся добровольцам!
Бойкие поздравления доблестным бойцам, которые отмечают сегодня свой внутренний праздник. Самый лестный комментарий звучал как «Спите спокойно, товарищи военные!». Дальше непечатно.
Горячая линия помощи, организованная самими горожанами, — «ПомогиСам».
Ага, это Кирюхин друг. Лента событий бежит быстро, десятки людей на линии, сухие репортажи с места событий, быстрые благодарности, списки необходимого, списки привезенного. А вот и сам Кирюха! Пишет, что нужна помощь и лопаты, чтоб расчистить выход из станции метро «Кунцевщина».
Мама схватила трубку.
— Кирюха, ты занят? Ты у метро? У меня к тебе просьба есть. Нет, никто не замерз, ехать никуда не нужно. Просто мы с Динкой поругались, и она ушла проветриться. Да уж… Погодку выбрала отличную. Ты не мог бы посмотреть за ней? Нет, я не лезу в ее жизнь, я просто боюсь, что она... Я просто за нее боюсь. Спасибо.
Мама уперлась лбом в окно и смотрела на одинокую цепочку следов, уходящую от подъезда. В нескольких домах выше по улице не было света, там в окнах видны были отблески свечей. Снег практически перестал, хотя ветер завывал еще порядочно. Даже от стеклопакета тянуло холодом. В соседнем дворе несколько человек откапывали машины.
Запел мобильный телефон. Мама схватила трубку, но не этого звонка она ждала.
— Да? Здравствуйте. Спасибо за добрые вести. Да, конечно, мы будем сидеть дома и никуда не пойдем, так ему и передайте. Спасибо! И привет ему!
Мама положила трубку и уставилась на телефон.
— Врать нехорошо, но не могу же я рассказать, что мы всю ночь гуляем, — сказала она телефону.
Словно пытаясь поддержать разговор, мобильный запел еще раз. На этот раз это был ожидаемый звонок.
— Да? Да, Кирилл. Ты ее видишь? Стоит у метро? Спасибо.
Мама засуетилась, забегала по квартире, но быстро взяла себя в руки. Села и попыталась успокоиться.
Что будет, если Динка с ним встретится? А если она с ним переспит? Интересно, она предохраняться умеет?
Давно нужно было с ней на эту тему поговорить, да все как-то неловко. Между собой мы на тему секса говорить уже научились, а с детьми все еще неловко.
И тут маму осенило. Она схватила ноутбук и открыла новый документ.

Динка!
Мне страшно начать этот разговор, хотя давно уже пора. Тебе уже 15, и я боюсь, что опоздала.
Самое страшное, что я не знаю, что говорить. Я не умею разговаривать с детьми о сексе. Я не знаю, как это делается. Со мной об этом не говорили, со мной об этом даже не молчали…
Динка, я тебе сегодня целый день что-то рассказываю, но на самом деле у меня полный сумбур в голове.
Я не знаю, что я должна тебе сказать.
Наверное, что «ай-яй-яй!».
А на самом деле — что «ай-яй-яй!»? Я помню себя в 15 и помню, что все запреты не имеют никакого значения, потому что хочется.
И хочется так, что голову сносит.
Не буду врать, что я в твои годы о сексе не думала. Думала, и еще как. Но мне кажется, что я была умнее и ответственнее, а ты совсем еще ребенок. Не обижайся, ладно? Вот твоя бабушка до сих пор считает ребенком меня .
Динка, милая! Я очень за тебя боюсь. Боюсь, что тебя кто-то обидит, боюсь, что тобой воспользуются, боюсь, что ты сделаешь что-то такое, о чем будешь жалеть.
А с другой стороны, это же и есть жизнь. Если бы мы все всегда поступали правильно, то никогда бы не узнали, что правильно на самом деле.
Я сейчас с трудом привыкаю к тому, что не проживу жизнь за тебя. Не смогу уберечь от всего. И, наверное, нужно смириться с тем, что ты имеешь право наделать своих ошибок.
Но я хотела с тобой о сексе поговорить…
Единственное, что пока приходит мне в голову, — рассказ о том, что нужно предохраняться.
Потому что… Ай, не буду тебя грузить. Я думаю, ты и сама все понимаешь.
И главное.
Я буду тебя любить независимо от того, спишь ты с кем-то или нет.
И еще главнее.
Со всеми проблемами ты всегда можешь прийти ко мне.
Это ломает шаблоны, да?
Но мне кажется, что их нужно ломать. Их давно нужно сломать…
Я тебя люблю!

Прошлое. 7 «Б»
Моя мама очень переживала, что у нас «что-то будет». В седьмом классе у меня начала расти грудь, и это «что-то» стало приобретать непонятный мне подтекст. Еще в шестом классе мы спокойно носились во дворе до ночи, и маму это совершенно не волновало. В седьмом вдруг поздно гулять стало нельзя. В кино вечером вдвоем нельзя. И в комнате вдвоем долго находиться нельзя.
Я честно пыталась выяснить, почему «нельзя», но мама поджимала губы и уходила от ответа, бурчала про «что-то будет» и «я пока за это отвечаю».
Конечно, в кино мы все равно ходили и по вечерам все равно гуляли. Только я говорила маме, что иду со Светкой (Милой, Лизой, Катей, Галей), и маму это устраивало.
На растущую грудь мама смотрела с неодобрением, устроила мне краткий ликбез про месячные, которые должны скоро начаться, и на этом все наши разговоры про секс закончились. С мамой закончились.
Девчонки мне во дворе, конечно, все рассказали. Сначала я, как и все, не поверила, что все взрослые могут заниматься такой гадостью. Особенно мама с папой. Они-то точно не могут.
Потом мне рассказали, что всем мальчикам от нас только это и нужно. Я сначала смеялась — я-то знала, что Сашке от меня нужно не это. Потом засомневалась, особенно после того, как он меня спросил, что я про секс думаю. Он быстро поправился, что-то про текст наплел, но я его поняла и насторожилась.
А потом я опять перестала сомневаться, после того как он Витьке рот заткнул. В прямом смысле слова заткнул. Тряпкой. Грязной.
Мы сидели в коридоре на подоконнике, болтали, Сашка меня за руку держал. А Витька пришел и что-то мне начал говорить. Честно говоря, я даже не поняла, что он мне предлагает. Но он так гнусно ухмылялся, а Сашка так напрягся, что я догадалась, что он хочет от меня что-то гадкое. И его «что-то» — это то самое «что-то», которое имела в виду мама.
А потом у Витьки во рту оказалась тряпка.
Я думаю, мы в седьмом классе не целовались именно потому, что боялись этого грязного «чего-то».

52.02.2013. 22:00. Динка
Из воспоминаний маму вырвал очередной телефонный звонок.
— Да, Кирилл. Что делает? Сидит в сугробе?
Мама кинулась одеваться, прижимая трубку к уху. Потом кинула телефон, включив громкую связь.
— Да ты не волнуйся, — говорила трубка, — там очень много народу. И мои ребята рядом, они помогают вход на станцию откапывать, они Динку видят. Она дошла до станции, но там полный завал, причем в прямом смысле слова. Люди из центра приезжают и, чтобы выйти из станции, норки себе прорывают. А дальше идти практически невозможно, снега по пояс. Она дошла, а теперь сидит в сугробе и ревет. К ней минут пять назад Серега подходил, предлагал помочь. Отказалась. Еще минут через пять погоним ее домой, чтоб не замерзла. Не ходи сюда, все под контролем.
— Да как же не ходить? Она же ребенок!
— Сама ты как ребенок, — отрезала трубка, — а ей уже пятнадцать. Дай поплакать человеку.

52.02.2013. 22:07. Тёмка
Дорога до родного спального района, которая обычно занимала пятнадцать минут, сегодня растянулась, как размусоленная жвачка, — тут снегоуборщики еще не ездили, улицы были завалены по самое не могу. Хорошо, что кто-то отважный уже проложил колею, разгреб радиатором сугроб.
А еще лучше, что появилась сеть. Тёмка успел набрать эсэмэску «Уже еду прости метель» и нажать на «Отправить», когда аппарат звякнул и отрубился. Видимо, всю батарейку потратил на попытки связаться с вышками.
— Андроид! — презрительно сказал папа. — Вот мой старичок неделю без подзарядки держится!
Тёмка упрятал труп мобильника в куртку и принялся гипнотизировать номера домов. Ему бы только домой добраться, а там дворами и… Главное, чтобы сообщение успело уйти.
Перед поворотом на Лесную папа резко сбросил скорость.
— Это что, пингвины?
Процессия и правда напоминала небольшую стаю пингвинов — пухлые черно-белые существа ковыляли гуськом, прижимая к себе объемистые свертки. Но лица у существ оказались человеческие и очень печальные.
— Надо бы подобрать, — пробормотал папа и совсем затормозил.
Но тут же бросил на Тёмку виноватый взгляд:
— Нет, мать меня убьет, если ребенка заморожу.
Это было последней каплей. Тёмка распахнул дверь, выскочил наружу и крикнул:
— Эй! Вас подвезти?!
Отец посмотрел странно — то ли сердито, то ли с гордостью, — но ругаться не стал, сдал задом к людям в черно-белом.
«Пингвины» оказались музыкантами, одетыми во фраки. Вся верхняя одежда ушла на утепление инструментов. Только шарфы и шапки защищали музыкантов от легкого, но все-таки мороза.
— Вам далеко? — спросил папа.
— Нам бы до метро! — главный «пингвин» с надеждой кашлянул в шарф. — А там… как-нибудь…
…Они набились в папин джип так плотно, что стало жарко без всякой печки. Тёмка уже не влез (да он и не стремился особо).
— Я тут подожду! — сказал он папе.
И снова отец ничего не сказал, хотя ему, видимо, очень хотелось. Посмотрел внимательно, захлопнул дверцу и повез «пингвинов». Тёмка подождал, пока папин «лендровер» завернет за угол, и зашагал в арку. По его прикидкам, тут можно было срезать угол и выйти прямо к дому Жуковой.
Отец ничего этого не видел, но на сердце у него скреблась маленькая противная кошка. Или даже крыса. Вдруг вспомнилось, что сын сейчас в восьмом учится. Как раз в восьмом произошла та история… которую вспоминать не хотелось никаким боком.
— Простите, — сказал сидевший рядом главный музыкант, седой и похожий на Бетховена и Эйнштейна одновременно. — К метро налево…
— Ой! — Тёмкин отец спохватился и принялся разворачиваться. — Простите, на автопилоте домой поехал… А вас как занесло на окраину? У нас тут вроде концертных залов нет.
— Да мы концерт в больнице давали, — ответил кто-то сзади, — благотворительный. А машина за нами не пришла.
Оттаявшие музыканты наперебой принялись рассказывать, какие замечательные дети в больнице, совсем не несчастные, очень любят смеяться, а серьезную музыку слушают так, как никто из взрослых не умеет. Водитель старательно кивал и еще более старательно улыбался. Посреди этой беседы Бетховен-Эйнштейн доверительно наклонился к нему и что-то протянул.
— Скушайте, — прошептал он. — А то у вас вид удрученный.
Тёмкин отец механически принял подарок, посмотрел на него… и с трудом удержал руль.
— Вы чего? — испугался главный музыкант. — Это всего лишь барбариска!
— Да… Спасибо… Просто… у меня с барбарисками многое связано.
Он сунул конфету в карман и сосредоточился на дороге.

52.02.2013. 22:07. Динка
Динка сидела в сугробе и самозабвенно ревела. Встреча, о которой она мечтала, не состоялась. Жизнь потеряла смысл.
Аркаша, милый, хороший и замечательный, с которым они переписывались почти год и который сегодня всего на один день приехал в Минск, увяз где-то в снегу. Или вообще пропал без вести. И когда он появится тут в следующий раз — неизвестно. А скорее всего, не появится больше никогда.
Вокруг копошились люди — снег закончился совсем, и те, кто пережидал бурю в разных укрытиях, теперь пытались добраться домой.
Оптимисты стояли на автобусных остановках, пессимисты отказывались выходить из метро, и только реалисты, замерзая, брели вдоль дорог. Транспорт не ходил. Не ездил, не катался, не брел, не ползал — не перемещался.
Троллейбусы и автобусы застыли там, где их застала непогода, и давно уже не пытались никуда двинуться. Водители грелись во всех автобусах по очереди, периодически развлекаясь тем, что выпихивали из сугроба очередной застрявший «джип», приспособленный исключительно для перемещений по ровному асфальту.
Динку жалели. Динке пытались помочь. Динку спрашивали, не отвезти ли ее домой. И только она решила назло всем замерзнуть в этом сугробе навечно, как ее выдрали из снега за шиворот, поставили на протоптанную тропинку, отряхнули и сунули в руки лопату.
— Чего сидишь без дела? Помогай!
Динка страшно возмутилась. Она собиралась грозно спросить, по какому праву «неизвестно кто» ей указывает, что делать, но не успела. «Неизвестно кто» невежливо повернулся к ней спиной и ушел к метро.
Динка пошла за ним, уверенная в том, что сейчас всунет ему лопату в руки и уйдет. Но когда она подошла ко входу в метро, то увидела, что человек десять уверенно откидывают снег, а «неизвестно кого» не увидела. Он исчез.
— Давай сюда, — окликнул ее смешной дяденька в шапочке с помпоном. — Помогать пришла? Спасибо!
После таких слов отдавать лопату было бы невежливо. Динка решила, что пару раз гребанет для приличия, а потом поставит инструмент и тихонько сбежит.
Снег был пушистый и легкий-легкий. Он искрился в свете фонарей, и, когда Динка откинула первую порцию, ей показалось, что она запустила волшебный салют. Динка набрала еще одну лопату. И еще одну.
Так интересно было наблюдать, как из снежного поля потихоньку проявляются знакомые очертания автобусной остановки.
— Ой, а я скамейку нашел! — засмеялся кто-то.
— Роем дальше, может, еще пару домов откопаем!
Динке стало жарко, она сняла шапку и расстегнулась. Рядом тут же материализовался «неизвестно кто».
— Видишь, все лучше, чем реветь в сугробе, — улыбнулся незнакомец.
Динка опять собиралась возмутиться, что кто-то лезет в ее личную жизнь. Потом вспомнила, что у нее жизнь рухнула и потеряла смысл. А потом посмотрела на искрящийся снег, на расчищенную площадку, на лопату…
«Наверное, во всем этом можно найти глубокий смысл, — подумала она, продолжая копать. — Я откапываю свое прошлое. Или закапываю свое будущее».
Динка махала лопатой и любовалась искрящимися салютами.
А мама дома тонула в своих воспоминаниях.

Прошлое. 9 «Б»
Мы год не разговаривали. Вообще.
Я даже привыкла жить без него. Привыкла, что в классе есть человек, которого нет. Пустое место. Он не хамил, не грубил и не задирал меня. Я для него не существовала.
Он не смотрел в мою сторону, когда я отвечала у доски. Аккуратно проходил мимо, если не мог обойти. Если мы стояли вместе на остановке, то стояли как незнакомые люди. Если мы куда-то шли классом, то он никогда не шел, если шла я. И я старалась не ходить туда, где могла его встретить.
Самое интересное, что в глубине души я знала, что он меня любит. Может быть, это знание и помогало мне выживать?
Я училась, ходила на какие-то тренировки, встречалась с подругами, смеялась, плакала, удивлялась. Я жила. Но жила с льдинкой внутри себя.
А весной, в конце девятого класса, мы шли из школы огромной толпой, и тут он повернулся ко мне и говорит… «Конфету хочешь?»
Я онемела. Конфету взяла молча, за щеку ее засунула и стою как дура. Рядом крайне неромантичная мусорка, в глаза бьет первое весеннее солнце, мы топчемся около моего подъезда. Уйти страшно: вдруг он больше со мной не заговорит? А льдинка внутри оттаивает и все норовит вылиться слезами, а плакать нельзя. И совершенно мне не помогало то, что я точно знала, что люблю его. И то, что я знала, что он меня любит, мне не помогало…

52.02.2013. 23:31. Тёмка
Тёмка быстро отказался от идеи срезать углы по дворам — там пришлось бы рыть туннели. Идти пришлось вдоль улиц. Сначала это был большой проспект. Ну то есть как проспект… Из четырех полос в каждую сторону более-менее расчищенной оказалась одна. По ней двигались редкие внедорожники. Однажды по противоположной стороне проехал автобус, который перемещался очень смешно: на остановке тормозил, из него выходили люди (почти все) и начинали его толкать. Как только он трогался с места, пассажиры — кроме тех, кому нужно было выходить именно тут, — торопливо набивались внутрь. Двери закрывались, и автобус ехал до следующей остановки.
Но с проспекта Тёмка быстро свернул. Ему не понравилось. В сугробе, который раньше был тротуаром, народ вытоптал тропинку шириной ровно в одного человека. Приходилось идти в колонне, выдерживая общий темп, который Тёмке показался недостаточным.
Он свернул на боковую улочку, и уж тут тротуара не было от слова «нигде». Впрочем, проезжая часть оказалась на удивление пуста. Тёмка сообразил, что улица продувная, снег отсюда просто выдуло. Зато обнажился голый лед, на котором буксовал приземистый минивэн. Его враскачку пытались вытолкать четверо мужиков, но пока без особого успеха. Тёмка надвинул шапку поглубже и спрятал лицо в шарф — не хватало, чтобы его позвали на помощь. До дома Жуковой оставалось всего пару кварталов.
Он успешно миновал минивэн, когда сзади раздалось истошное:
— Артё-о-ом!
Тёмка вздрогнул и обернулся.
Но звали явно не его. Ровно посередине улицы двигалось волшебное создание — девушка в ажурном серебристом платье, которое почти не закрывала короткая белая шубка, с растрепанными льняными волосами и на каблуках. Каблуки показались Тёмке самыми поразительными в этой сюрной девушке. На таких и по полу ходить, наверное, нужно очень аккуратно. А уж по снежку, который едва прикрывает отполированный ветром лед…
Так вот, незнакомка по льду даже не шла — а бежала!
— Артём! — рыдала она в пространство. — Ты где?! Артёмка!
А навстречу ей уже несся мужик — один из тех, кто толкал минивэн.
— Олюшка! Лапонька! Ну куда ты с голыми ногами! Холодно же!
Но Олюшке было плевать и на холод, и на голые ноги. В последний раз истошно завопив «Артё-о-ом!», она, как показалось Тёмке, прыгнула на подбежавшего и повисла на нем. Мужик (который, впрочем, при ближайшем рассмотрении оказался молодым парнем, старше Тёмки лет на пять) старался обнять девушку всю целиком и ласково упрекал:
— Я же сказал: сиди в кафе, я иду пешком, телефон разряжается… Ну куда тебя понесло?
— Мне страшно стало! — скулила Олюшка. — По радио сказали, что есть обмороженные! А я подумала, вдруг ты…
— Ну что ты несешь? С чего я вдруг обмороженный! Смотри, какой я теплый! Вот потрогай!
Тёмка стоял совсем рядом с этой парочкой и смотрел во все глаза. Было дико завидно. Тёмка любовался, как девушка вжимается в своего Артема, как она гладит его по щеке, как целует в шею.
И вдруг Тёмка попытался представить себя на месте своего тезки. А вместо Олюшки — Жукову. Себя — получилось, а вот Жукова в эту картину никак не вписывалась. Не мог он представить, что она несется к нему по ледяной дороге на каблуках, расхристанная, лохматая и удивительно красивая. И целуется Жукова совсем не так…
— Олюшка, — парень говорил виновато, но твердо, — я сейчас. Ты в машину сядь, а мы ее быстренько вытолкаем…
— Ага, — ответила девушка и вцепилась в свое потерянное и найденное сокровище так, что сокровище чуть не рухнуло на дорогу.
— Да вы идите, — вдруг сказал Тёмка, — я подменю.
И двинулся к минивэну…
…Машину они вытолкали быстро.
— Здоровый ты, парень! — уважительно сказал Егор, который был в компании вроде вожака. — Сильно спешишь?
Оказалось, что сами они не из минивэна, просто помогали водителю. А вообще, ребята случайно сбились в ватагу и развлекаются тем, что выталкивают забуксовавшие автомобили.
Тёмка пошел с ними без колебаний. К Жуковой он больше не спешил.
Вчетвером они вытащили «альфа-ромео» (который, впрочем, водитель все равно тут же и бросил — «С таким клиренсом сегодня далеко не уедешь»), две «хонды» и «хаммер». Правда, в последнем случае пришлось кидать клич — сдвинуть этот танк удалось только вдесятером.
По пути обсуждали новости: по телеку вообще ничего, кроме поздравлений внутренним войскам; по радио предупреждают, чтобы дома сидели; зато в интернете полно фоток и рассказов очевидцев. Особенную радость вызвала фотка Охлобыстина, который застрял на трассе и греется у костра. Тёмка Охлобыстина любил за сериал «Интерны» и потому тоже посочувствовал.
К нему уже обращались как к старому другу и даже протянули флягу с коньяком. Тёмка сделал вид, что отпил, но только губы смочил — ему и так было весело.
Все веселье обломал отец.
Егор — невысокий, но очень энергичный — как раз прикидывал, куда лучше двинуться дальше, когда рядом с ними затормозил «лендровер».
— Артем! — папа распахнул дверь, чуть не задев Егора. — Я тебе где сказал ждать?! В машину!
Тёмка набычился и не стронулся с места.
— Мне сколько раз повторять?! — повысил голос отец. — Или тебя за ухо в машину вести?
Тёмка смотрел под ноги. Тогда Егор шагнул к раскрытой двери, широко улыбнулся и спросил:
— А вы, уважаемый, я так понимаю, отец Артема?
— А это, уважаемый, — мрачно ответил папа, — не вашего ума дело.
Егор пропустил грубость мимо ушей.
— Спасибо! — сказал он и протянул руку отцу Тёмки. — Хорошего сына воспитали. Он многим людям сегодня помог.
Папа, который к такому повороту готов не был, растерянно перегнулся через сиденье и пожал протянутую руку.
— А ты, Артем, иди уже, — сказал Егор. — Да и нам по домам пора.
Все трое пожали ему на прощание руку. Без улыбок, по-взрослому.
Когда тронулись, долго молчали. Вид у отца был озадаченный.
Потом он пошарил по карманам, выудил барбариску и протянул сыну.
— Сам ешь! — огрызнулся Тёмка.
— Извини, — сказал папа тихо. — Я просто перепугался, когда ты пропал.
Тёмка колебался.
— Да бери уже, — ненатурально рассердился отец, — мне вторая рука нужна, машину вести.
Барбариска оказалась вкусная, но живот заурчал, требуя чего-нибудь более существенного.
— Спасибо, — сказал Тёмка, чмокая конфетой.
— Не за что…
И папа опять улыбнулся чему-то своему.
— Что ты все лыбишься? — спросил Тёмка, чтобы заглушить урчание внутри себя.
— Да я с помощью этой конфеты уже просил когда-то прощения.
Тёмка недоверчиво погонял леденец во рту.
— То есть не этой, — поправился папа, — но такой же. Помнишь, я тебе про школьную любовь рассказывал? Вот тогда мне барбариска очень пригодилась…

Прошлое 9. «Б»
Они не разговаривали целый год после «того случая»…
Сам «тот случай» Саша боялся вызвать в памяти даже на минутку. Он старался не давать себе этой минутки, набросился на учебу так, что учителя нарадоваться не могли, — и скоро математичка просила его объяснить сложную задачу (которой, как все подозревали, сама не понимала). Пошел на дзюдо, потому что три двухчасовые тренировки в неделю — это шесть часов, когда можно ни о чем не думать, кроме «захват» — «обманка» — «бросить» — «контрить» — «удержать» — «уйти из удержания». За хорошую учебу родители подарили магнитофон, новенький, кассетный, — слушал каждую свободную минуту все, что мог добыть, от «Kiss» до «Аквариума». Научился подключать к телевизору, чтобы использовать его колонки, — получалось с посторонним треском, зато громко.
И каждое утро думал о том, что вот сегодня точно подойдет и извинится. И все будет как раньше. Даже подходил, видел ее испуганные глаза и проходил мимо.
А однажды весной приехала тетя Даша. Она была молоденькая (на двенадцать лет моложе мамы) и смешливая. В ее честь устроили застолье, на котором Саша ухаживал за тетей, а она заливисто хохотала: «Ты что, тетушке глазки строишь?» Потом они вместе мыли посуду, и тетя Даша спросила:
— Чего хмурый? Влюбился?
Он чуть не выронил тарелку, которую вытирал, но кивнул.
— Это нормально! Поругались? Или боишься признаться?
— Поругались.
— Прощения просить пробовал?
Саша набычился:
— А чего я? А если она виновата?
— Неважно, она или ты, — тетушка ловко орудовала ершиком. — Прощения всегда просит мужчина! И не спрашивай почему, так устроена природа!
Он промолчал. Так в молчании и домыли.
Уже уезжая, тетя Даша воровато оглянулась и сунула ему в руку что-то маленькое и липкое:
— Съешь — и все наладится! Она волшебная.
Подарок он сунул в карман куртки и рассмотрел его только дома. Это была конфета. Барбариска. У нее был такой вид, как будто ее долго таскали в кармане.
Ни в какое волшебство он, конечно, не верил и есть барабриску не стал. Зато он вдруг понял, как им помириться…

53.02.2013. 00:02. Динка
Динку от метро до дома довел Кирюха.
Только сейчас она сообразила, что этот веселый парень в вязаной шапочке и наглаженный, причесанный педант в белой рубашке, которого она видит каждое утро, потому что он всегда ровно в восемь пятнадцать садится в машину, — один и тот же человек.
— А когда ты настоящий? — спросила Динка.
— Не знаю, — задумчиво ответил Кирилл, — но я тоже сейчас об этом думаю.
А потом неожиданно добавил:
— Мама хочет, чтоб я был юристом. Папа хочет, чтоб я зарабатывал. А я бегаю ночью по городу и откапываю машины… Будешь поступать — никого не слушай. Просто представь на секунду, что этой байдой придется всю жизнь заниматься.
Динка попыталась себе представить хоть что-то, чем готова заниматься всю жизнь, и не смогла. Тихо вошла в квартиру, услышала плеск воды в ванной и решила быстренько лечь спать. Не тут-то было!
Грянул телефонный звонок.
Динка схватила трубку.
— Да, бабушка! Нормально, дома сидим, никуда не выходим, — отрапортовала она в телефон. — Чтоооооо? Ты только не плачь!
— Что случилось? Кто плачет? — мама вылетела из ванной с зубной щеткой в руках.
— Бабушка, — растерянно сказала Дина. — У нее Пуська сбежала…
Оказывается, весь ураган собака Пуська просидела глубоко под диваном, избавив хозяйку даже от попыток ее выгулять, но как только ветер утих и оконные стекла перестали дребезжать, Пуська вспомнила о том, что неплохо было бы проветриться. Они вышли. Пуська провалилась.
Сначала она дико испугалась, в ужасе начала выскакивать из сугроба, жалобно завывая. Была выдернута оттуда и поставлена на дорожку. Тут надо сказать, что Пуська — белый японский шпиц и в сугробе смотрится очень гармонично, сливается с ним полностью. А потом у Пуськи в голове что-то переклинило, и она на бешеной скорости унеслась вдаль. Бабушка уже полчаса бродит по окрестным дворам и не знает, что делать. Не оставлять же бедное животное на улице?
Пока бабушка рассказывала эту печальную историю, Динка успела снова надеть куртку.
— Ты куда? — спросила мама.
— Пуську искать, — вздохнула Дина. — Собак мы сегодня еще не спасали.
Мама прыснула и отправилась одеваться.
Обычно бабушка живет в пяти минутах ходьбы. Сегодня дорога растянулась на двадцать минут движения на четвереньках. Дворы еще никто не расчищал, и сугробы намело выше человеческого роста.
— Ладно найти черную кошку в темной комнате, — рассуждала Динка, переваливаясь через очередной сугробик, — комната хотя бы закрыта, и кошка там есть. А как найти белую собаку посреди белой пустыни? И есть ли она тут, вот в чем вопрос?
Очень хотелось искать Пуську вдоль освещенных дорог и на расчищенных кусочках улицы, но, к сожалению, эта территория мгновенно закончилась, пришлось углубляться во дворы.
Мама сдалась первой, остановилась под фонарем и принялась строчить объявление в «Фейсбук». Мол, кто увидит белую собаку, не бойтесь, это не привидение, это наша Пуська — позвоните нам, мы ее заберем.
— Ну и куда могла рвануть эта красавица? — недоумевала мама. — На свидание, что ль, побежала?
Мама стрельнула глазами в сторону Дины. Та сосредоточенно вышагивала рядом.
— Сегодня со свиданиями напряг, — буркнула она.
А потом, выдержав паузу, вдруг принялась рассказывать:
— Я с одним парнем познакомилась. «Вконтакте». Должны были встретиться сегодня. А он не пришел.
— Сегодня мало кто пришел куда надо, — осторожно сказала мама.
— Мог бы и написать, — буркнула Дина. — То он ночами в интернете просиживает, а как надо… Ой!
Динка испугалась, что сболтнула лишнее, но мама сосредоточенно смотрела в телефон и, казалось, слушала вполуха.
— Он клёвый, — вздохнула Дина, — с ним хоть поговорить можно, не то что с одноклассниками. И он, кстати, «Голодные игры» прочел. А не только кино смотрел. А еще он мне про кризис много рассказывал и про эту, как его… Забыла. Но рассказывал интересно. Он учится в МБТУ, а к нам в город приехал на один день. Он тут не был никогда. И, боюсь, больше не приедет. Получается, что у меня сегодня был единственный шанс с ним увидеться… Ой, Пуська…
Мама оглянулась и обнаружила собаку, которая преданно шла за ними следом.
— Пуська!!! Животное!!! — заорала Динка, и собаченция с громким лаем умчалась вдаль.
— Она что, издевается? — мрачно спросила мама, доставая из кармана звякнувший телефон. — Папа пишет. Прочитал про Пуську, говорит, чтоб не вздумали идти на улицу, сидели дома.
— Мы сидим, — отозвалась Дина, садясь в сугроб. — Ты не расстраивайся, зато теперь мы знаем, что собака здесь есть.

Прошлое. Между 9-м «Б» и 10-м «Б»
После барбариски мы опять стали неразлучны. В школу вместе, в школе рядом, из школы вместе. Потом делали уроки, гуляли, катались на великах, сидели во дворе.
Родители махнули на нас рукой, решили, что ведем мы себя прилично и что вместе нам лучше, чем по отдельности. Нас даже отправили летом в один лагерь.
Вот это была жизнь!
Вожатые сами по ночам гуляли, так что нам тоже не очень мешали. Куда мы только не лазали! И в соседние сады за яблоками, и в лес к костру, и к речке рассвет встречать! Это все было так романтично…
Странно было только то, что мы с Сашей друг до друга не дотрагивались.
Вокруг соединялись и распадались парочки, за одним углом кто-то целовался, а за соседним кто-то плакал по этому поводу, а мы, как два дурня, ходили и разговаривали. И мы бы ходили так до бесконечности, если б однажды не полезли в колхозный сад, который охранялся собакой. Мелкой, но злющей до ужаса.
Я помню, яблоко с дерева срываю — белый налив, только зеленый еще, — а у меня под ногами как гавкнет! Я от неожиданности как шарахнусь! Как побегу! Сашка меня еле догнал, как-то на автопилоте обнял, чтоб утешить…

53.02.2013. 00:21. Тёмка
Дважды они уже почти доезжали до дома, но каждый раз Тёмка замечал на дороге какого-нибудь несчастного и уговаривал отца подвезти его.
— Чего им дома не сидится? — ворчал папа, но подвезти соглашался. Правда, с тревогой посматривал на красную лампочку топливного бака. Она зажглась уже довольно давно.
Тёмка домой не хотел. Ночь получилась удивительная, и удивительнее всего был папа, который вдруг начал рассказывать про себя маленького. Как он целовался, как просил прощения… За что — так и не признался, но Тёмка еще надеялся его раскрутить. А для этого ни в коем случае нельзя было ехать домой.
Папа, наверное, что-то такое тоже чувствовал, какую-то особую связь, которая у них с сыном сегодня возникла. Он и сам начал притормаживать возле одиноких пешеходов и предлагал сесть в машину. Брал в основном женщин и детей. Или пенсионеров.
А потом кончилось топливо, прямо посреди улицы. Отец поругался немного на свою глупость, на закрытые заправки, на открытую заправку, которую проехал полчаса назад, на то, что больше никто по дороге не ездит…
Пассажиры вздохнули и разбрелись кто куда (не забыв сказать «спасибо, хоть немного подвез»), а Тёмка с папой остались любоваться бесполезной машиной. Папа надеялся, что кто-нибудь будет проезжать мимо, поделится топливом, — и правда, два раза около них тормозили, спрашивали, чем помочь. Но у них движки оказались бензиновые, а папин джип питается солярой.
— Ладно, — решился отец, когда они начали слегка подмерзать. — Оставим здесь, завтра с канистрой приеду, заберу. Надо сориентироваться.
Он принялся вертеть головой. Тёмка мрачно буркнул:
— Мох ищи. Мох всегда с северной стороны.
— С юморком, — отозвался папа, — молодец. Так… до офиса раза в два раза ближе. Пошли в офис!
И они пошли. Шли долго и скучно. Папа почему-то перестал болтать, что на него было совсем не похоже. Темка решил все-таки выяснить главную папину тайну детства.
— Так все-таки, — спросил он, — из-за чего вы тогда поругались?
— Поругались и поругались, — проворчал отец. — Тебе какая разница?
Но полноценного спора не получилось: они свернули за угол и споткнулись о человека в тулупе.
Точнее, о его лыжи.
А еще точнее — о лыжи, которые этот человек воткнул в сугроб... Целый забор из лыж. Сразу с лыжными ботинками в креплениях.
Человек стоял посреди этого частокола, как большая мохнатая калитка.
— Размер? — спросил он сиплым голосом.
— В смысле? — не понял папа.
— В смысле ботинок… Хотя… и так вижу.
Мохнатый человек выдернул из сугроба пару синих лыж и вручил их обалдевшему папе. Потом прищурился, глядя на Тёмку, и сунул ему пару черных, изрядно потертых.
— Палки по росту подберете, — сказал владелец лыжного запаса, кивнул на кучу лыжных палок, валяющихся на земле.
— Спасибо! — сказал папа, понемногу приходя в себя. — Сколько мы вам должны?
— Две пары лыж с ботинками и две пары палок, — грубовато ответил человек-калитка. — Принесете в сто пятую школу. Спросите физрука. Это я.
Отец почему-то медлил, рассматривая подарок физрука. Тёмка тормозить не стал.
Ботинки оказались точно по размеру, а вот лыжи… Деревянные, тяжелые, с остатками какого-то левого парафина на скользящей поверхности. Тёмка попробовал на скольжение — парафин только тормозил.
Папа переобувался долго, еще дольше придумывал, как нести снятую обувь. Тёмка не выдержал, отнял у него ботинки и сунул к себе в рюкзак, рядом со своими берцами. Рюкзак не закрылся, зато руки остались свободными.
— Спасибо! — еще раз сказал отец на прощание.
Физрук слабо пошевелил рукой.
Это было мучение, а не трасса. Временами они выходили на участки, вылизанные ветром или случайно проехавшим снегоуборщиком. Там Тёмка вырывался на оперативный простор и укатывался от топавшего сзади отца. Но мест таких было мало, и далеко оторваться не получалось. Да и не хотелось, если честно. Хотелось, чтобы они с папой рядом летели по трассе… нет, Тёмка пусть чуть впереди. Но чтобы с ветерком, бодро. А какое может быть «бодро» по рыхлой целине?
А папа шел и думал, что на последний вопрос сына ответить все-таки надо. Раз уж начал эту историю… Но, с другой стороны, всего не расскажешь… Все эти утренние пробуждения, когда приходится бочком красться в туалет, чтобы родители на заметили, что и как у тебя торчит. Или того хуже — просыпаешься, а трусы уже все в липком. Приходится прошмыгивать в ванную и застирывать, выжимать изо всех сил, а потом надевать на себя мокрое, надеясь, что мама не заметит.
И случайные прикосновения…
Однажды на дискотеке в темноте он протянул руку — и уперся в Наташину грудь, маленькую и твердую. И неслучайные прикосновения, когда берешь ее за руку, а тебя током шарахает так, что в голове пусто, а во рту сухо…
Всю эту часть отец решил Тёмке не рассказывать. Когда они поравнялись на особенно тяжелом подъеме, он попросил, задыхаясь:
— Давай постоим чуток… И это… ты спрашивал… Так вот, мы с ней из-за секса поссорились… В конце восьмого класса.

Прошлое. 8 «Б»
Это произошло в конце восьмого класса. Он мог сколько угодно пыжиться, заталкивать провокаторам тряпки в рот и затыкать уши — крамольные мысли упорно заползали в голову.
Хуже всего были сны, в которых участвовали всевозможные женщины… и Наташа.
В апреле стало окончательно невыносимо. Если бы он знал тогда о гормонах, то понимал бы, почему его бросает то в жар, то в холод, почему он может ни с того ни с сего наорать на маму или разреветься, как девчонка.
Понимал бы — но легче от этого не стало бы.
В начале мая выходные сложились в маленькие каникулы. Родители — и его, и Наташины — отправились на дачную добровольную барщину. Наташу и так не брали на грязные земляные работы, а Саше пришлось упираться изо всех сил. Он даже согласился съездить на день, помочь с установкой теплицы — но остальные три дня себе выбил.
Наташа, кажется, смутно догадывалась о чем-то, когда он позвонил и треснувшим голосом предложил встретиться вечером.
— В парк пойдем? — робко спросила она.
— Нет… Я к тебе приду… Посидим у тебя.
Он полдня выбирал одежду (особенно белье), мыл голову, даже в парикмахерскую сходил. И купил цветы.
Она открыла дверь только после третьего звонка. Не глядя в глаза, приняла букет. Сказала:
— Пошли в мою комнату. Я печенек приготовила.
В комнате горели две толстые фиолетовые свечи, которые воняли чем-то приторным, а у него и без них голова кружилась. Он попытался поцеловать Наташу, но от волнения попал куда-то между глазом и ухом.
Она испуганно села на диван, подтянув коленки к подбородку. Как будто ёжик в клубок свернулся. Он уселся рядом и принялся продираться к ней через ее руки и коленки. Чем сильнее она сопротивлялась, тем меньше он что-то понимал и тем больше дурел.
Им обоим было стыдно.
Оба боролись с закрытыми глазами, как два раненых крота. И почти в полном молчании, только Наташа иногда жалобно попискивала.
А потом вдруг сказала, чуть не плача:
— Не надо! Пожалуйста!
Из него словно выдернули предохранитель. Он навалился на нее всем телом, уже не целуя, а кусая каждый кусочек ее тела, до которого мог дотянуться.
И вдруг замер. Внизу по трусам растекалось стыдное и липкое.
Он вскочил и бросился из комнаты. Сунул ноги в кроссовки, даже не зашнуровывая их, и вылетел на лестничную площадку. Уже на выходе из подъезда с ужасом увидел, что пятно проступило на штанах (зачем он выбрал светлые?!).
Осмотрелся и увидел лужу. Почти не думая, бросился в нее, стараясь побольше извозиться в районе пояса. И уже так побежал домой…

53.02.2013. 00:53. Динка
— Маааам, сил моих нет, пошли уже домой, а? — Динка перевалилась через очередной сугроб и так и осталась лежать, распластавшись на снегу.
— Пошли, — отозвалась мама.
— А Пуська? — возмутилась Динка, не вставая.
— Солнце встанет, еще раз поищем.
— А оно встанет?
Мама с завистью посмотрела на дочь, которая уютно устроилась в сугробе, раскинула руки и плюхнулась рядом.
— Давай ангелочков делать, — предложила Динка, ничуть не удивившись.
Лимит удивлений на сегодня был исчерпан.
Но шевелиться даже для того, чтобы делать снежных ангелов, было лень, поэтому мама и дочь валялись посреди бескрайних снежных просторов и глядели в небо.
— Смотри, звезды, — задумчиво сказала мама, — завтра будет ясно.
— А завтра будет? — спросила Динка.
— Что за настроение? — возмутилась мама и слегка присыпала Динку снегом.
Та даже не пошевелилась. Лежала, смотрела на звезды, полностью растворившись в ночном небе.
— А мне кажется, что все время будет ночь. И снег. И темно. И никуда не надо идти, ни с кем не нужно встречаться.
— Это просто перезагрузка, — объяснила мама. — Завтра все начнется по новой.
— А почему вы поссорились? — неожиданно спросила Динка.
Так неожиданно, что мама не сразу сообразила, о чем она. И о ком.
— Дураки были, — с чувством ответила она.
— Это понятно, — усмехнулась Динка, — но ты говорила про «ту историю», «тот случай». Что случилось-то?
Мама долго подбирала слова, а потом решила сказать просто.
— В конце восьмого класса мы решили друг с другом переспать.
Динка тихонько охнула, но мама проигнорировала этот звук.
— Мы были к этому совершенно не готовы, не знали, как себя вести, дико стеснялись и боялись. По крайней мере, я стеснялась и боялась. А у него просто крышу снесло. У мальчиков вообще с гормонами хуже, им гораздо сложнее себя контролировать. Особенно в восьмом классе.
— И что? — тихо спросила Динка.
— Честно говоря, тогда я вообще не поняла, что случилось. Он вдруг вскочил и убежал. А меня еще час трясло, как от температуры, зубы по стакану стучали, когда я пыталась воды попить. А потом мне было стыдно поднять на него глаза. Потом я решила, что он сбежал, потому что я какая-то неправильная, потом я думала, что должна была что-то сделать и не сделала и что это из-за меня у нас ничего не получилось…
— А он?
— А он меня просто не видел… Думаешь, мы целовались тогда, когда из яблоневого сада убежали? Мы разговаривали всю ночь. Про то, что тогда случилось, про то, что должно было случиться, про то, как мы скучали, про то, о чем мечтали…
— Но вы с ним потом… еще… пробовали? — Динка давилась словами. Если бы не эта ночь, тишина и снег вокруг, никогда бы не решилась у собственной мамы такое спросить.
— Дин, все должно быть вовремя. Время дружить, время любить…
— Ты мне еще скажи, что только после свадьбы, — обиделась Динка.
— Да при чем тут свадьба, — вздохнула мама, — просто любовь — вещь такая… Эмоциональная. Невозможно умом влюбиться. Переспать с кем-то, потому что все уже переспали, а ты еще нет, — это совсем не любовь. Но понять разницу ты сможешь только потом, когда полюбишь. А когда любишь, не думаешь о том, что «это можно», а «это нельзя». Ты просто любишь. И на самом деле все можно.
— Все можно? — ехидно переспросила Динка.
— Если любишь, солнце, то можно. Только давай мы сразу в терминах определимся, чтобы ты потом на меня не сваливала, если что. Любишь — значит, уверена, что он тебя не обидит и не предаст, и ты сама не обидишь и не предашь, любишь — значит, доверяешь и знаешь, что тебе доверяют. И если уж совсем откровенно, то если ты решаешься на секс, то должна понимать, что можешь забеременеть. И это тоже нужно обсуждать. До того как. Желательно.
— Ты хочешь сказать, что была готова родить в девятом классе? — спросила Динка.
— В девятом однозначно нет, — отрезала мама, — нас эта история в восьмом очень многому научила.
— Например?
— Не спешить. И знаешь, первая любовь потому так в душу и западает, что она вся — одно большое предвкушение. Не все сразу, а по чуть-чуть. И радости от этого «чуть-чуть» не меньше, чем от всего сразу.
Динка надолго затихла.
— А вдруг ее не будет, этой первой любви? — спросила она.
Теперь затихла мама.
— Я придумала, — сказала она через минуту. — Загадываем. Если находим Пуську, то будет. Если не находим — не будет. Подъем! Зайдем к бабушке за какой-нибудь котлетой, будем ее приманивать.
Но приманивать никого не пришлось. У бабушкиного подъезда сидела Пуся и укоризненно смотрела на приближающихся людей. «И где вы шляетесь?» — как бы спрашивали ее честные собачьи глаза.
— Динка, я тебе письмо отправила, — сказала мама. — Почитай, ладно?

Прошлое. 10 «Б»
Была весна. Прекрасная, теплая, красивая, яркая. С одуряющими запахами, грозами, теплым ветром, молодыми листочками, прозрачным воздухом, ранними рассветами, поздними закатами.
О такой весне мечтаешь весь год. А она приходит на две недели, сшибая все на своем пути, снося все крыши, растворяя все запреты, и уходит, улыбаясь и оставляя руины здравого смысла в головах.
Мы поехали на дачу к Таньке отмечать конец учебного года. Нас было много, человек пятнадцать, но с тем же успехом могло быть и сто. Мы с Сашей никого и ничего вокруг не замечали.
Быть вместе — это было такое счастье, такая радость, что непрерывно хотелось не то петь, не то смеяться, не то бежать и кричать.
Как только он пропадал из моего поля зрения, солнце меркло. Я даже не сразу осознавала, что происходит, и, только когда он обнимал меня, тихо подкравшись сзади, или брал за руку, или целовал в затылок, мир внезапно обретал краски, и я понимала, что, пока его не было рядом, я не дышала. Вернее, дышала, но как-то не так, этого дыхания не хватало для жизни.
Мне катастрофически не хватало для жизни Его.
Я говорила:
— Я не могу без тебя жить.
И это было правдой. Не могла. Никогда больше в жизни это не было такой правдой.
Я смотрела, как он болтает с пацанами, и улыбалась. Он не был самым красивым. Он не был самым высоким. Но я не могла отвести от него взгляда, я не могла на него не смотреть.
Настал вечер, потом ночь. Мы сначала сидели на улице, потом забились в дом, пытаясь спрятаться от комаров. Часов до двух ржали как ненормальные, орали песни под гитару. А потом как-то незаметно все расползлись спать.
В компании никто не сомневался, что мы спим вместе, поэтому в нашем распоряжении осталась одна, причем очень неширокая, кровать.
И тут всю легкость этого прекрасного весеннего дня сдуло. Я окаменела.
Сашка ушел умываться, а я осталась одна в комнате с ощущением приближающейся катастрофы.
Сначала я ужасно боялась, что он будет ко мне приставать. Так боялась, что меня даже затошнило. Потом Саша вернулся и тихонько пристроился рядом со мной. По тому, как он старательно укладывался, пытаясь даже нечаянно до меня не дотронуться, я поняла, что приставать он ко мне не будет. Накатила волна облегчения. И благодарности. И я даже немного задремала, но тут в голову шибануло понимание того, что он лежит от меня так близко, и воспоминания о том, как… Не важно о чем, но они накрыли меня с головой, сердце забухало так громко, что я была уверена, что Сашка слышит, как оно колотится. О сне не могло быть и речи. Что делать, я не знала.
И именно в тот момент, когда я была готова просочиться сквозь стену и сбежать, Саша сел в кровати и сказал:
— Ташка, это пытка. Если я тебя сейчас не поцелую, я взорвусь. А если поцелую, то тем более… Я лучше пойду.
Чтобы никого не разбудить, мы вылезли из окна, умчались в поле, гуляли, дрожа от холода и недосыпа, но дождались, когда взойдет солнце. А потом хохотали как ненормальные, потому что Сашка пытался нести меня на руках на фоне восходящего солнца, как в кино, и все время ронял.
На третий раз уже и не пытался поднять, потому что совсем обессилел от смеха.
А еще мы целовались до одурения. И это было клево.

53.02.2013. 01:09. Тёмка
К офису подошли в полном молчании. Тёмка скользил вполноги (если это можно назвать скольжением — с такой-то смазкой и с таким снегом), папа пыхтел, стараясь не слишком отставать. Оба думали об одном и том же: отец об истории, которую рассказал неожиданно для самого себя, сын — о том, что папа, оказывается, когда-то был обычным пацаном. И проблемы у него были ровно те же.
Возле офиса опять попался участок, вычищенный трактором, и Тёмка поднажал. Отец навалился на палки, завернул вслед за сыном за угол… и чуть не полетел кубарем.
Перед ним бежал какой-то мужик — высокий и широкоплечий. Отец уж открыл рот, чтобы позвать: «Тёмка, ты где!», но закашлялся — случайный порыв ветра бросил в лицо горсть снега. Он смел снег с глаз, проморгался и понял, что высокий и широкоплечий — это Тёмка и есть.
Просто раньше он на него не смотрел вот так, внимательно.
Последние метры он прошел в полном обалдении. Нет, теперь он ясно видел перед собой Тёмку, не путал его ни с кем. Но эти плечи, и этот рост («Опять сутулится»), и эти движения — уверенные и сильные… Они взялись ниоткуда.
Память подсовывала какие-то неправильные воспоминания: вот шестимесячный сын засыпает на груди, щедро орошая папину майку слюнями. Вот он упрямо лезет на горку не по ступенькам, а по скользкому желобу. Вот он учится ездить на велосипеде: «Папа! Пускай! Я сам!»
И везде он маленький и беспомощный! Откуда этот мужик, который так ловко управляется с лыжами и, говорят, вытолкал из снега несколько машин?
Они принялись молча снимать лыжи. Тёмка управился быстро, а отец долго возился с креплением.
— Помочь? — спросил сын.
— Сам разберусь… Блин, в наше время они попроще были!
Кончилось тем, что папа умудрился о крепление порезаться. В офисе он нашарил аптечку, достал йод, пластырь… и еще кое-что, что хотел сразу вернуть на место, но передумал.
Когда он вошел в кухню, Тёмка уже зажег свечку и добыл из холодильника два йогурта.
— Пап, это же твоих подчиненных? Давай съедим, а в понедельник новые купим!
— Ага, — сказал папа, покряхтел и протянул Тёмке что-то, что он сначала не рассмотрел в темноте. — Это тебе.
— Еще барбариски? — усмехнулся сын и забрал отцовский подарок.
Поднес к огню, чтобы рассмотреть получше.
Это была пачка презервативов.
Тёмка растерянно поднял глаза на папу. Тот распечатывал йогурты с таким видом, как будто занимался самым важным делом в жизни.
— Возьми, — буркнул отец. — На всякий случай. И вообще… обращайся… если что…
Тёмка даже не стал уточнять, что такое «если что», хотя его подмывало. Он сунул презервативы в карман, взял свой йогурт и принялся орудовать ложечкой.
Они доедали слегка подкисший кисломолочный продукт и молились, чтобы что-нибудь случилось. Потому что сейчас йогурт закончится и придется взглянуть друг другу в глаза.
Наверное, молились качественно, потому что чудо произошло.
—Эй, вы тут?! — донесся из прихожей голос Митрюхина. — Я самовар принес!
Папа бросился встречать его, как потерянного, но внезапно нашедшегося родственника. Тёмка, сам не понимая почему, тоже вышел навстречу гостю.
— Ты один там сидишь? — спросил отец.
Митрюхин икнул от неожиданного перехода на «ты», но ответил:
— Ну… да…
— Заходи!
Они снова мудрили с самоваром, чтобы раскочегарить его, не заполнив дымом весь офис. Тёмка нашел целую упаковку свечей, зажег их по всем углам, отчего помещение стало сразу жилым и таинственным. Митрюхин потерял сходство с жабой и стал походить на перепуганного бритого гнома. Он с такой готовностью бросался выполнять любую просьбу Тёмкиного отца, что Тёмке стало смешно.
За чаем говорили про погоду. Митрюхин осмелел и принялся ругать городские власти.
— Да что тебе власти? — пожимал плечами Тёмкин папа. — Что у нас, рук нет, что ли? Выберемся.
— А свет? Свет тоже ты чинить будешь? Тарифы подняли, а сами…
— Свет уже чинят, — отец допил чашку и с сомнением посмотрел на самовар, решая, стоит ли его снова разогревать. — И не власти чинят, а живые люди, типа нас с тобой. У них тоже семьи есть, так что чинят, не волнуйся…
— Так штормовое предупреждение передали же! — не сдавался Митрюхин. — Что, трудно было подготовиться?
— Штормовое предупреждение, — не выдержал Тёмкин папа, — ты тоже слышал. И что? Приехал же в офис на своей… каракатице. И выезд перегородил…
Митрюхин насупился. Тёмке показалось, что он очень хочет обидеться, но ему страшно неохота уходить.
Папе, видимо, тоже так показалось.
— Слушай, — сказал он миролюбиво, — чего это мы чаем давимся? У меня же коньячок есть!
И тут Тёмка внезапно понял, что хочет спать.
Его уложили на стульях в бухгалтерии. Подложили какие-то кофты с вешалок, но все равно было жестко и неудобно. А еще вдруг врубили свет, и лампочка под потолком вспыхнула прямо в глаза.
Папа за стеной обрадовался:
— Я же говорил, что починят!
Тёмка встал, погасил свет, лег. Снова поднялся, чтобы поставить мобильник на зарядку, и лег уже окончательно. Он долго ворочался, то проваливаясь в сон, то выныривая. И тогда до него доносились приглушенные дверью голоса.
— …армянский делать разучились.
(«Это Митрюхин, — сонно думал Тёмка, — противный он все-таки».)
— …Тёмка умотался сегодня… А я его еще историей нагрузил.
(«А это папа… про меня».)
— Что за история?
— Про первую любовь.
— Трагедь?
— Да как тебе сказать… Нормальная первая любовь… У тебя что, не было?
— Нет…
Они помолчали.
— Ну что, — сказал папа, — по последней?
— Почему по последней! У меня тоже есть! Ты погоди, я сейчас!
Стало совсем тихо, и Тёмка наконец заснул.

53.02.2013. 01:15. Динка
Динка устала. Она так устала, что у нее не было сил даже на то, чтобы поесть, хотя есть очень хотелось.
Она с трудом заставила себя снять комбинезон, дотелепалась до дивана и упала. Руки ныли от лопаты, ноги гудели от лазанья по сугробам.
Динка лежала с закрытыми глазами, но заснуть не могла. Слишком много всего обрушилось на нее за эту ночь.
Долежала до того, что в замке щелкнул ключ и в коридоре появился папа.
— Наташа, — позвал он громким шёпотом, — привет!
Потом папа рассказывал о своих приключениях. И о том, как застрял на работе и как в итоге добрые друзья довезли его домой на своем джипе.
— А я даже со стоянки выбраться не мог, представляешь! Хорошо, что вы дома сидели!
Тут мама захихикала и сказала, что дома они были в общей сложности часа два, и начала сбивчиво пересказывать события сегодняшней ночи.
Папа ругался. Мама смеялась.
— Зато мы с Динкой прекрасно пообщались, — оправдывалась она. — Я ей про свою первую любовь рассказала.
— Тоже мне, сказка на ночь, — фыркнул папа. — Кстати, плохая сказка. Свадьбы-то не было в конце!
— Как не было свадьбы? — Динка забыла, что она спит, и чуть не свалилась с дивана. — Это что, не папа был?
— Я думала, ты поняла, — растерялась мама. — С папой мы гораздо позже познакомились…

Прошлое. После 10 «Б»
После выпускного мы разъехались. Я готовилась к экзаменам, гордо называла себя сложным словом «абитуриент», жила в Москве у двоюродной сестры, носилась по музеям и магазинам.
Москва меня захватила. От этого дикого простора, от круговерти, от необъятного метро голова кружилась в одну сторону, от открывшихся возможностей — в другую.
Мы с Сашкой переписывались, почти каждый день я получала письма от него. Обычные. В конвертах. По почте.
Потом, во время экзаменов, стало не до писем. Потом я поступила, мне дали общежитие, Сашка приезжал ко мне раз в два месяца, мы гуляли по городу, я показывала ему свою Москву.
Я уже знала какие-то кафе и закоулки, знала, на какой станции метро в какой вагон нужно сесть, чтоб потом, при пересадке, сэкономить время.
Я скучала. Очень. Когда было время скучать.
Потом его забрали в армию.
Два года — это не просто много. Это бездна.
Когда мы встретились после того, как он вернулся… Собственно, все было понятно сразу. С первого взгляда. Мы для приличия час поговорили, но с таким трудом искали общие темы, что с огромным облегчением расстались. Перезванивались потом еще несколько раз.
Он довольно быстро женился, развелся, потом опять женился. От второго брака у него, кажется, двое детей.
А я на четвертом курсе встретила папу. Мы поженились, ты родилась… Мы решили вернуться ненадолго сюда, чтоб бабушка могла помогать, пока ты маленькая, но так прижились, что в Москву больше не вернулись.

53.02.2013. Около 02:00. Тёмка
Тёмка словно на качелях то возвращался в реальность, то уплывал в сон — чтобы снова вернуться к папиному голосу, который становился все громче. Верный признак, что отцу хватит и что вторую бутылку Митрюхину приносить не стоило.
Папины слова смешивались с сонным миром, и Тёмка видел странные картинки.
Вот папа с девушкой, которая совсем не похожа на маму, идет по городу.
Вот он несет ее на руках в красное солнце, и при этом играет музыка из папиного любимого фильма «Неуловимые мстители» — по Тёмкиному мнению, фильм отстойный, но папа его часто смотрит.
А вот он уже с другой девушкой стоит у фанерной будки, на которой написано: «КПП». На отце парадная военная форма и белая лента через плечо: «Рядовой Александр Семенов»…

Прошлое. Армия
Рядовой Александр Семенов служил хорошо, без «залетов», и его часто отпускали в увольнение. Поощрение было так себе: часть стояла посреди степи, ближайший городок располагался километрах в двадцати. К счастью, ушлые казахи подвозили за пару рублей «солдатиков» в город, а точнее — к общежитию текстильного техникума. В общежитии было много девушек, но рядовой Семенов сразу положил глаз на Олю — смуглую, но не такую скуластую, как ее подружки. Как он потом узнал, папа у Оли был русский, но Саша так ни разу его и не увидел.
Оля тоже сразу выделила из толпы спокойного и широкоплечего (спасибо дзюдо) Сашу, без долгих разговоров пустила к себе в комнату, где они заперлись и…
Словом, через пару месяцев Оля, стесняясь, пришла на КПП и вызвала рядового Семенова. Оказалось, что она ждет ребенка, а это для незамужней казашки позор на всю жизнь.
Свадьбу сыграли скромно, к неудовольствию соседей, которые предпочитали залезть в долги, но уж гулять так гулять. Саше даже дали под это дело отпуск — десять суток, не считая дороги. Дорога до его нового семейного гнезда занимала полчаса на попутке, поэтому — ровно десять суток.
Об этом Саша, конечно, Наташе не писал. Решил, что скажет лично.
А потом… А потом выяснилось, что никакого ребенка у Оли не предвидится. Она клялась, что врачи ошиблись, но Саша ей не верил. Чтобы развестись, после дембеля пришлось еще на неделю застрять в Казахстане, а маме написать, что никак не отпускают командиры.
Он очень волновался, когда в Москве подходил к Наташиной общаге. А когда она вышла на вахту, понял, что волновался зря. Наташа смотрела весело и спокойно — но как-то сквозь него. И когда он сказал: «Прости, у меня сегодня поезд», отпустила с плохо скрытым облегчением…

53.02.2013. Ночь. Тёмка
Тёмка проснулся оттого, что в офисе стало тихо. Он прислушался. В соседней комнате раздавалось посапывание — с легким присвистом дышал папа, подхрапывал ему кто-то чужой. Видимо, Митрюхин. Тёмка повернулся на другой бок и заснул по второму разу.
Что снилось, не запомнил. Муть какая-то. Проснулся оттого, что отлежал все бока. Сходил в туалет, попил водички, снова попытался уснуть — не получилось. Из соседней комнаты доносился слаженный двойной храп. Тёмка даже на мгновение представил, как папа с Митрюхиным спят, крепко обнявшись…
Поежился от этой картинки. Встал и проверил зарядку — почти половина, жить можно. Включил телефон — сеть уже ожила.
Посыпались сообщения — его искали в «Вконтакте», слали эсэмэски, накопилась куча непринятых вызовов.
Тёмка проверил — большая часть сообщений и звонков от Жуковой. Последняя эсэмэска отправлена полчаса назад: «Я не сплю, жду тебя, грею постельку!» Ему даже стало жалко ее. И постелька наверняка удобнее, чем его стулья…
Но он снова вспомнил ту девушку в шубке и на каблуках, которая обнимала его тезку посреди ночного города… Это было красиво. И у папы было сначала красиво… А потом он все испортил.
Тёмка не хотел ничего портить. Он набрал Жукову.
— Котик, — промурлыкала она в трубку сонным голосом, — я уже почти сплю… А ты когда придешь, а?
— Никогда, — сказал Тёмка. — Извини.
И нажал «Отбой». А для верности вырубил телефон.
Небо в окне отчетливо посерело. От нечего делать Тёмка принялся бродить по офису и добродился до того, что налетел в коридоре на лыжи…

53.02.2013. Утро. Динка
Динка лежала и смотрела в потолок. В соседней комнате спали родители, на стене тикали часы.
Дина поворочалась полчаса, поняла, что заснуть не получается, протянула руку и, не глядя, вытащила из-под кровати ноутбук.
Онлайн «Вконтакте» почти никого не было, еще даже не утро, в это время в сети всегда тишина. Новостная лента была заполнена фотографиями сугробов и снежных заносов. «Сегодня 53 февраля!» — шутили все кому не лень, выставляя фотографии заваленных машин, занесенных дверей и непроходимых дорог. В Киеве молодежь устроила слалом на Андреевском спуске и вовсю хвасталась. Динка зависла, рассматривая фотографии.
Она так увлеклась, что не сразу обнаружила новое сообщение у себя на стене.
«Дина, привет! Мама родила нашу сестричку! Она передает тебе большое спасибо, что ты нас спасла! Мы решили назвать ее Дина, потому что это очень красивое имя! Пока!»
Сначала Динка чуть не расплакалась от умиления. Потом кинулась к маме, чтобы ей это рассказать, но мама так сладко спала, что Динка в последний момент ее пожалела, решила не будить.
Теперь уже о сне не могло быть и речи. Динка заметалась по квартире, выглянула в окно и ахнула от неожиданности. Город был идеально белым. Чистым, чистейшим. Таким, каким Динка его никогда не видела. Он умудрялся искриться даже в свете редких фонарей на фоне серого, только-только начинающегося утра.
— А чем же мы хуже Киева? — спросила Динка, не отрывая носа от окна.
Решение было принято мгновенно, осуществилось быстро, труднее всего оказалось тихо вытащить с балкона сноуборд — так, чтоб не разбудить родителей.
Ключи, деньги, телефон взяла… Динка стояла у лифта, только что не подпрыгивая от нетерпения. Всего в одной остановке метро есть отличная горка, народу никого, машины не ездят, значит, ничто не помешает ей насладиться снегом и скоростью.

53.02.2013. Утро. Тёмка
…К счастью, его лыжные ботинки удалось впихнуть в крепления отцовских лыж — новеньких, пластиковых. А еще он почти сразу догадался вырулить на проспект, в котором проезжей была по-прежнему всего одна полоса в каждую сторону — зато отлично укатанная!
Теперь скольжение было на славу, не то что вчера. Тёмка летел, как будто его в спину толкали. Но тут некстати вспомнился вчерашний отцовский рассказ… Никогда папа так не откровенничал! А еще эти презики… Он, конечно, знал, как ими пользоваться… чисто теоретически. Но как это сделать на практике…
Мысли перепрыгнули на вчерашнее неудавшееся свидание.
Тёмка подналег на палки и быстро сорвал дыхание. Подумал: «Да пошли они все! Буду дыхалку тренировать!» Он представил, что рядом бежит тренер и орет: «Выдыхай! Выдыхай! Вдохнется само — ты, главное, выдыхай!» На тренировках у него никогда не получалось восстановить сорванное дыхание, приходилось останавливаться. А теперь вдруг понял! И правда ничего сложного: надо просто выдыхать чуть сильнее, чем обычно! Выталкивать из себя воздух! И думать об этом не надо, тело само знает, как лучше.
Тёмка отключил голову и стал пассажиром в собственном теле. Он летел по дороге и удивлялся, как все изменилось за ночь. Теперь сугробы казались не декорациями фильма ужасов, а заколдованными чудовищами… Нет, не чудовищами даже, а придворными, которые погрузились в сон из-за того, что принцесса там обо что-то укололась.
Далеко впереди, между домов, начало розоветь.
Тёмка скользил и дышал, скользил и дышал…

53.02.2013. Утро. Динка
Динка вышла из подъезда и на секунду замешкалась, выбирая дорогу к ближайшему метро.
— Ну что за люди, — послышался ворчливый голос сзади, — понаставили своих джипов, пройти негде.
Динка обернулась и увидела соседку с восьмого этажа. Вид у нее был крайне недовольный, она буравила глазами кинутые у подъезда машины.
— Так снег же, — миролюбиво сказала Дина, — не все смогли на стоянку заехать.
— Снег… Эти вчера на джипах дороги позагораживали, а люди на остановках мерзли. Из-за таких вот.
— Ну, вообще-то это не так, — попыталась вступиться за автомобилистов Дина, но вставить слово соседка ей не дала.
— Вчера по телевизору показывали, как люди мерзли, а мимо остановок всякие проезжали. И никто никому не помогал, никто. Таксисты сразу цены взвинтили. Мне соседка рассказала, вчера мальчик из школы шел, замерз весь, никто не подошел. Так и подохнешь в одиночку, никому не нужный, пока эти на джипах…
— Как никто не помогал?! — возмутилась Дина. — Да вчера всю ночь все друг другу помогали! Вот Кирюха, у него целая группа в интернете…
— Вот в этом самом интернете, вчера по телевизору рассказали, там вообще одна порнография. Люди на остановках мерзнут, а они в своем интернете…
Тут Динка не выдержала, ушла. Соседка, страдающая бессонницей, что-то говорила ей в спину, но Динка шла вперед, не оборачивалась. Только уговаривала себя, что нечего обращать внимание на старых дур.
— По телевизору ей сказали! — бурчала Дина. — Меньше надо телевизор смотреть.
У метро не было людей. Зато была огромная вычищенная площадка, а прямо напротив входа на чистом белом поле было вытоптано:
«Весна обязательно будет!»
«И действительно, — подумала Дина. — Я-то знаю, что есть Кирюха, и знаю, что есть все остальные! И солнце скоро взойдет! И весна обязательно будет!»
Она вспомнила, как рыдала здесь ночью в сугробе. Улыбнулась. Теперь, после маминой истории, все это казалось почему-то полной ерундой.
Подумаешь, встретились, не встретились… Жизнь, она такая сложная. Похоже, влюбиться сразу и на всю жизнь все равно не получится.
Динка решительно направилась к метро.

25.03.2013 Тёмка и Динка
К перекрестку они выкатились одновременно.
Динка, повизгивая от восторга, неслась на доске по спуску, а Тёмка, отключив голову, летел коньковым ходом по расчищенному шоссе.
Шансов не столкнуться не было никаких.
— Дура совсем?! — вопил Тёмка, сдирая с лыжи. — В городе на доске гонять!
— Сам дурак! — Динка даже не пыталась подняться из сугроба. — Нашел где на лыжах кататься!
— Между прочим, лыжи чужие! — он с досадой рассматривал сломанное крепление. — Мне их вернуть надо!
— И что теперь? Денег тебе дать?
— Обойдусь!
Динка захотела встать, но, как только ступила на левую ногу, ойкнула и шмякнулась назад в снег.
— Ушиблась? — буркнул Тёмка.
— Не твое дело! — Динка похлопала по карманам, нашла телефон и выяснила, что сеть опять легла. — Блин… У тебя телефон работает?
Последний вопрос они с Темой задали друг другу дуэтом.
Динке очень захотелось расплакаться. И чтобы папа пришел и унес ее отсюда. Или мама.
Тёмка топтался рядом и не знал, что делать.
— Тебе далеко до дома?
— Вверх по улице, а там на метро.
Тёмка подошел, примерился, наклонился и рывком поднял ее на руки. От неожиданности Динка вцепилась в сноуборд.
Тёмка сделал несколько шагов. Было ужасно неудобно.
— Знаешь что, — сказал он, — давай я тебя на спине понесу. А доску в руки возьму.
— А лыжи?
— Потом заберу.
Динка сидела на закорках у незнакомого мальчика. Солнце светило в затылок. И все равно ей почему-то вспомнились мамины слова: «И чтобы он уносил меня в закат».
«Ну, если спиной к восходу, — подумала Динка, — это же в закат?»
Она покрепче обняла своего носильщика и прижалась к нему. Стало тепло и удобно.
Под косыми утренними лучами снег сверкал и искрился, как новогодние гирлянды, но было уже понятно, что сегодня ночью февраль закончился.
Тёмка улыбался.