"...читать нужно не для того, чтобы понять других, а для того, чтобы понять себя". Эмиль Мишель Чоран

четверг, 17 апреля 2014 г.

М.Гончарова "Кот учёный", "Басмачи"

Кот ученый
Мы стаей живем. Вожак — наш папа. В стае — мама, дети и этот подлый криминальный элемент по имени Ольгерд Гернет фон Оффенбах Четвертый, а коротко — то ли Место, то ли Фу. Ну и я, кот.
Но жизнь у меня собачья. Ответственности много. За всем не успеваю. Наблюдать надо, что там за окном. Охранять. Миску мою. А то все норовят… Особенно этот: нос свой мокрый в мою миску! Потом псиной несет… Миска моя. Мисочка…
Свиреп я, но в меру. А насчет внешности — что скрывать очевидное. Да, красив. Как юный Зевс. Меня так и зовут — Мурло. Что значит «лик». Умен. Талантлив. Но нервы… Псу под хвост такую жизнь.
Мальчик наш решил на физмат поступать. В голове его знаний полно. А высказать не умеет. Прямо как я. Ему преподаватель говорит: ты вслух рассказывай кому-нибудь. А кому?! Этому блохастому Месту-Фу? Или девочке нашей, глупенькой, необразованной?
Папа занят. Он где-то там, за окном, работает. Еду добывает. Мама тоже занята. Она эту еду нарезать должна и мне в миску складывать. Хотя к обязанностям своим относится безответственно, должен сказать. Сядет к столу и тюкает по клавишам. Как дятел за окном: тюк-тюк-тюк… Или куда-то с Местом-Фу уходит. За окно куда-то. Что они там делают, не знаю. Но так и слышно: «Фу! Фу!»
Что нашему мальчику делать? Стал рассказывать мне. А у меня и выбора нет. Если не буду сидеть у него на диване, смотреть на него умильно-преданно-внимательно и ушами кивать, то он все равно заставит сидеть на диване, смотреть на него умильно-преданно-внимательно и ушами кивать. И совсем не деликатничает. Хвать меня за шкирку! Прямо у миски! Прямо от еды! И тащит так. Идем, мол, физику учить. Поэтому и нервы у меня.
Я этой физики по горло набрался. А от избытка информации стал даже сознание терять. Брык! — и сплю без сознания. Нервы.
Тогда мальчик, добрая душа, принялся меня печенкой за каждый раздел физики кормить. От себя отрывал, Прометей, печенку куриную. А псина эта, Место-Фу, оттуда, из-за окна, придет — печенку чует. Извивается весь перед мальчиком — мол, почитай мне физику. Я тоже физику хочу. Ну почитай хоть немножко второе начало термодинамики! Хвостом мотает. Скулит. Подлизывается, негодяй такой. А физика, она же не каждому дается. Физика — наука совсем непростая. Почти как жизнь… Там, за окном.
Вот и мальчик наш не справился. Провалил он экзамен вступительный.
Жаль его. Так он работал. Так старался…
Я? А что я? Я бы поступил.
Басмачи
С ними рядом точно можно было чокнуться. Эти наши соседи, они заводчики американских бульдогов. Все, кто к нам приезжает, удивляются, как мы терпим, — ведь собаки в вольерах реагируют на все, что движется, — то ли человек, то ли кошка, то ли листик невесомый, ветром подхваченный. А мы уже ничего, привыкли. По результатам каких-то кинологических исследований, американский бульдог, если быть корректным, самая неинтеллектуальная порода среди всех собачьих пород. Собаки наших соседей — тоже не доценты оказались.
В паспортах у них у всех (я знаю, потому что по просьбе моих соседей набирала эти документы перед выставкой на своем компьютере) указано: «Джулия Птира». Или, например, «Ричард Птира», «Джим Птира»… Имя — собаки, фамилия — хозяйская.
Птира. Чета Птира, ну такая фамилия у них, он — Птира, она, поскольку жена, тоже Птира. Да и в остальном — как они друг друга только нашли, просто удивительно, это двое Птир — два сапога на одну ногу, такие одинаковые. Ох, они странные, знаете ли! Они оба, например, вообще не смеются. Никогда. У них даже этих самых мимических морщин нету, которые там в уголках глаз или вокруг рта — от смеха которые, нету. Не смеются и не удивляются. То есть вот этих вот, когда глаза — о-о-о-о?! неуже-е-ели?! — от удивления и лоб весь в гармошку, этих морщин у них тоже нет. Зато у них есть так называемые складки ответственности и озабоченности — над переносицей между бровями. Они даже внешне ужасно похожи, эти Птиры, — ну прямо близнецы. И это, кстати, потому, что главное в их жизни, у Птир, симметрия. Симметрия и порядок. Да что там порядок! Порядок — это мягко сказано. Орднунг! Вот что у них. Ну, главная в доме, несмотря на симметрию, конечно, Птира-она. Строгая, подозрительная, очень ревнивая и страшно аккуратная. Вошла Птира-она в комнату, свет включила, на ковер ступила, тапки долой, включила телевизор. Вышла из комнаты, даже на секунду, суп помешать, например, — телевизор выключила, сошла с ковра, тапки надела, свет выключила. Вошла — включила, сняла. Вышла — выключила, надела. Экономия и орднунг! Птира-он, как идиот, в кресле в комнате сидит (босой, конечно), сидит с газетой, жена туда-сюда: то темно, то светло. То есть изображение, то нет. То вошла, то вышла. И тапки только — шлеп, шлеп! Нервы титановые у обоих.
Убирают в пятницу — всю мебель сдвигают, моют, все, что моется, стирают все, что стирается. На диванах и креслах пластиковые чехлы прозрачные магазинные. На них сидят, на них лежат, хрустят: свет — цанк! тапки — шлеп! телевизор — пип! кресло — шур-шур! Жизнь! Чехлы снимают только для особо важных гостей, для начальника Птиры-мужа. И то Птира-она так нервничает, так нервничает. Ну что поделаешь — начальник.
И тут вот начальник мужа говорит Птире-ему, мол, возьми у меня одного щенка, детей у вас нету, а тут американский бульдог. «Американские бульдоги, — поучает начальник, — укрепляют семью. И жена твоя отвлечется, а то вон, заревновала тебя уже до зеленой бледности, что ты дергаешься и на женщин глаза боишься поднять. И меня выручишь, двести долларов как своему, и живая душа рядом». Нет, ну можно начальнику своему сказать «нет»?! Можно?! Думали Птиры, совещались, мол, живое ведь, чтоб любить и чтоб нас охранять, согласились, но поставили условие: берем, но двоих по цене одного. Это уже Птира-она такое придумала. Экономная ведь. А двоих — чтобы хоть как-то выиграть, ну и для симметрии.
Ковры сняли. Началась новая жизнь. Довольно хлопотная.
Сначала они были похожи на шоколадные пирожки. Маленькие, ладные, коротенькие, сбитые, даже робкие. Я уже не помню, как их назвали, как-то нежно. Но имена помнили только Птиры. Мы, соседи, звали их Басмачами. Они только вначале очумели немного, ходили, когтиками по паркету клацали, переглядывались, мол, прикинь, о попали! — в музей. А подросли, огляделись — оказалось, что есть чем заняться, есть что нарушать — орднунг! Куча всякого орднунга! Море орднунга! Нарушай — не хочу!
Надо сказать, что эта пара американских бульдогов, эти братья-Басмачи, с которых и начался у семьи Птира их собачий бизнес, они вообще оказались чемпионы по отсутствию интеллекта, то есть идеальные образцовые кретины. Нет, ну приглядитесь к ним внимательно: вот голова, где должны располагаться мозги, глаза, зубы там, нос и прочие головные принадлежности. А у американских бульдогов — как-то все не удалось, природа лепила и так, и эдак, ну пьяная, что ли, была, получилось, что всю голову занимают челюсти — две слюнявые экскаваторные лопаты, кое-как еще воткнут нос и маленькие заплывшие глазки. И все. В черепе больше места просто нет, чуть-чуть — для мозгов, чтобы Басмачи запомнили только, что на кровати и кресла — фу! Команды — «охранять!» и «гулять!». А из качеств характера там поместились хитрость, коварство и яростная преданность даже не столько своим кормильцам, сколько дому, их пригревшему. Потому что, если Птиру-жену они еще слушали, то Птиру-мужа игнорировали. Правда, относились к нему по-доброму, потому что он с ними гулял. Мы все выключали телевизоры и прекращали всякую деятельность, когда они гуляли, мы садились к окнам, запасались попкорном и наблюдали, как Басмачи тягают Птиру на своих поводках, как мощный катер — спортсмена на водных лыжах. Они втроем носились по кварталу вокруг домов как бешеные, их местонахождение можно было легко определить по звукам тяжелого топота Басмачей и хриплого дыхания хозяина. Кстати, Басмачи вообще никогда не лаяли. Молчали и делали свое дело. В основном жрали. Вы наблюдали, как ест бульдог? Вы видели, как работает экскаватор? Вы слыхали, как поют дрозды? Вы слышали, как работает машина по осушению болот? А завыванье вьюги в феврале? Все звуки и видеоряд сложите вместе — такое вот четыре раза в день можно было услышать и увидеть в Птировой кухне. Свинарник — институт благородных девиц! Пансион для мальчиков из королевских семей! По сравнению с Птириными бульдогами. И вроде бы кормили их по науке, элитной собачей едой, по книгам, по часам — орднунг! Но попутно бульдоги включили в свой рацион квартиру. То есть грызли углы, облизывали стены, им было вкусно. Своим элитным кормом питались днем, квартирой питались по ночам. В несущих стенах выели ходы и норы — чавкали, грызли, сопели, подвывали, хрюкали, чмокали и дрались из-за лакомого куска штукатурки. Ветеринара вызвали, когда стенку в коридоре истончили до такой прозрачности, что, если присесть или прилечь, были видны ноги тех, кто выходит из лифта. Ветеринар сказал, что, очевидно, им не хватает кальция. Нет, ну бывает такое, понятно, но чтобы настолько, что все углы внизу объедены до овалов! Это при одной, но пламенной страсти Птир к порядку. Вызвали строителей укреплять стены.
Нехватка витаминов на Басмачах никак не сказывалась — эта отпетая парочка выглядела жизнерадостной и хамоватой. При полном отсутствии интеллекта Басмачи очень быстро соображали. Всех, кто приходил, впускали беспрепятственно, не выпускали же никого. Охранять! Орднунг! Садились у входа и просто осматривали, глядя в основном в руки — что уносят, — с видом: «Вор-р-р должен сидеть в тюрр-р-рьме!» И где-то в середине их внушительных животов, негромко урча, заводился мотор. Гости по просьбе хозяев аккуратно складывали, как для обыска, свои сумки перед собаками, те расслаблялись, Птира-она заманивала бульдогов в кухню куском мела и ласковым голосом, а там быстро пристегивала обоих за крепкие поводки-цепи к батарее центрального отопления. И кричала гостям оттуда: «Бегите!» Гости, похватав свои вещи, стремительно удирали. Ясно, что с таким домостроем гостей становилось все меньше и меньше. А Басмачи становились все крепче и крепче. Визитеры все равно были — сантехников, электриков, почтальонов, контролеров и агитаторов не отменишь и не выгонишь. И как-то по команде «бегите!» те самые строители, приглашенные для реставрации съеденной квартиры, легко подхватывая свои тяжеленные ящики с инструментами, побежали, а Басмачи, окрепшие и повзрослевшие, сорвали батарею со стены и со страшным грохотом и скрежетом потащились втроем с батареей за гостями, но, к счастью, застряли с ней в проеме кухонной двери. Пригласили сантехника.
И тут вот как раз Птира-он приболел гриппом. Птира-она вызвала участкового врача, а сама побежала на работу отпрашиваться. В квартире трудился мастер, в комнате лежал Птира-он. Собаки отлеживались в своем углу до новых подвигов.
Доктор участковый приехал немного раньше, чем предполагалось, — большой, уверенный, уважительный Аркадий. Фельдшерица при нем, тоненькая нежная Людочка. Они принесли с собой большой докторский саквояж. Ну послушали Птиру, ну порекомендовали, Людочка укол сделала Птире жаропонижающий. Птира немного побаивался уколов и, когда Людочка вонзала иголку, сказал: «Ой!» Тихо так сказал. Но именно это «ой» ситуацию усугубило. Басмачи вдруг вспомнили, для чего они тут, удивились, зачем чужие люди сделали их товарищу по прогулкам это «ой», прибежали сначала прояснить обстановку и при своей тупости все равно по запаху вычислили, откуда это «ой» случилось. К Людочке они оба шли медленным расслабленным блатным походняком, тихонько поварчивая утробно: «Скок-к-ко я зар-р-рэзал, скок-к-ко пер-р-рерэзал». Птира быстро сообразил и подсказал ей: «Сумку! Положите сумку на пол и на кровать! Они на кровать не полезут, им нельзя!» Людочка резво заскочила к Птире в постель, Аркадий-доктор, который бросился защищать девичью честь и докторский саквояж, запрыгнул в кресло и сел на спинку орлом. Сантехнику, заглянувшему на шум, прыгать уже было некуда — кровать занята, и он с разбегу сиганул в кресло к Аркадию. «Куда?! — заорал Аркадий. — Тут же я!» — «Теперь и я тоже!» — рявкнул сантехник, добавляя много бранных слов. Птира, пряча от собак медсестру за своей горячей спиной, позвонил жене и захрипел: «Куда ты положила мел?! Срочно нужен мел!» (Хотя и предполагал, что с собаками сам не справится и пристегивать их сейчас не к чему.)
Все друзья по несчастью подумали, что у Птиры начался бред. Но еще один укол Людочка сделать не могла. Собаки отобрали сумку и, сгруппировавшись, вели себя, как омоновцы в засаде, сосредоточенно и ответственно. Птира-она приехала минут через сорок пять. Ее суровому ответственному взгляду предстала страшная картина, которая чуть не сломила ее дух и не подорвала титановую нервную систему, учитывая ее клиническую ревность и страсть к разрушающемуся порядку: ее муж Птира в обнимку с прелестной медсестрой в кровати, а в кресле, поджав коленки, — доктор Аркадий в обнимку с совершенно ополоумевшим от страха сантехником. В обнимку, потому что иначе не помещались.
Компания разбегалась оперативно и с облегчением.
Вот именно с тех пор Басмачей и поселили во дворе, в утепленных вольерах. Все бы ничего, но шум стоит ужасный, особенно для тех, кто не привык, — невозможный совсем. А уж когда кто из них двоих или из купленных для разведения бульдогов-дам, или щенков из их потомства вырывается вдруг на свободу — то, если своих они уже научились признавать, отличать и охранять, считая всех соседей частью своей собственности, то чужим людям в нашем квартале делать нечего. Поэтому мы уже четвертый год оставляем во дворе и свои велосипеды, и детские коляски, и прочее имущество и инвентарь.
Кстати, американские бульдоги оказались хорошим бизнесом. Они невероятно серьезные, практически не играют, не улыбаются, как другие собаки. У Птир их покупают нувориши для охраны своих поместий и охранные агентства. У всех Птириных Басмачей над их нелепыми носами та самая фирменная морщина Птир — складка ответственности и озабоченности.