"...читать нужно не для того, чтобы понять других, а для того, чтобы понять себя". Эмиль Мишель Чоран

понедельник, 10 февраля 2014 г.

Читаем каждый день! Читаем на ночь глядя! Ясутака Цуцуи "ОДИНОКО РАСТУЩАЯ ЖЕНЩИНА"

Деревья из семян недовольства прорастали no всему городу.
Просидев всю ночь, я все же закончил небольшой рассказик. Так, обычная развлекательная штучка.
В наше время никому не нужны рассказы, пробуждающие сомнения или размышления. И ничего тут не поделаешь. Так я успокаивал себя, когда собирал страницы рукописи и засовывал их в конверт.
О том, способен ли я написать серьезный, глубокий рассказ, я старался не думать, иначе мне бы захотелось попробовать.
Я надел деревянные башмаки и вышел из дома с конвертом в руке. Утреннее солнце ослепило меня. До приезда первой почтовой машины еще оставалось время, и я решил пойти в парк. Собственно парком это и не назовешь — клочок зелени среди нагромождения жилых домов. Ho с утра здесь не бывает детей и стоит полная тишина, именно поэтому я и выбираю парк для своего утреннего моциона. Сейчас и эти несколько деревьев можно считать большой редкостью в огромном пыльном городе.
Надо было захватить с собой кусок хлеба, подумал я. Мой любимый собакосаженец находится рядом с парковой скамьей. Такой симпатичный, с темно-желтой шерстью.
Машина с жидким удобрением как раз отъезжала от парка, когда я подходил к скамейке. В воздухе еще пахло хлором, а земля была влажной. На скамейке сидел пожилой джентльмен — завсегдатай парка — и кормил собакосаженца чем-то вроде пельменей. У собакосаженцев обычно прекрасный аппетит. Может быть, удобрение не всегда приходится им по вкусу? Во всяком случае они едят почти все, что им дают.
— Вы ему что-то принесли? Сегодня я забыл прихватить с собой хлеба, — сказал я, обращаясь к пожилому мужчине.
Он мягко улыбнулся.
— А вам он тоже нравится?
— Да, — ответил я, усаживаясь рядом с ним. — Он очень похож на мою прежнюю собаку.
Собакосаженец посмотрел на меня большими карими глазами и завилял хвостом.
— Вообще-то, у меня у самого была такая же собака, — сказал мужчина, поглаживая собакосаженца по холке. — В три года сделали саженцем. Вы не видели ее? Она растет между галантерейным и спортивным магазинами.
— Как же, знаю, — кивнул я. — Значит, это была ваша собака?
— Да, это был наш любимчик. Его звали Хачи. Сейчас он уже совсем вегетировался. Стал красивым собакодеревом. А где растет ваша собака?
— Мою собаку звали Буф, — ответил я. — Когда ему было четыре года, его посадили у входа на кладбище. Бедняжка, он умер сразу же после этого. Дело в том, что туда редко заезжают машины с удобрениями, а я тоже не мог ездить так далеко. Ведь его нужно было кормить каждый день. А может, они неправильно его посадили. Он умер так и не став деревом.
— Значит, его убрали оттуда?
— Нет. К счастью, его не тронули: в том месте на запах никто не обращает внимания. В общем, он там остался и высох, превратившись в скелетостолбик. Я слышал, что его использовали по анатомии в ближайшей школе.
— Прекрасно.
Пожилой джентльмен погладил по голове собакосаженца.
— Интересно, как звали этого пса раньше? — спросил он меня.
— Собакосаженцы не должны носить прежние клички. Странный закон, да?
Мужчина посмотрел на меня, потом спокойно произнес:
— Закон, относящийся к людям, они применили к собакам, поэтому собакосаженцы и не имеют кличек. — Он почесал собаку за ухом. — И новые имена ему нельзя давать. Это, наверное, потому, что у растений не бывает личных имен.
Ну конечно же, подумал я.
Мужчина взглянул на мой конверт с надписью «Рукопись вложена» и спросил:
— Извините, вы писатель?
Я несколько смутился.
— М-м… да… Так, кропаю понемножку пустяковые вещицы.
Мужчина пристально на меня посмотрел и подавил усмешку.
— Я тоже когда-то писал рассказики. Сколько же времени утекло с тех пор, как я бросил писать? Кажется прошла целая вечность.
Во время беседы я приглядывался к его лицу. Когда он замолк, лицо его стало неподвижным и мне показалось, что я уже где-то видел этого человека. Я хотел было спросить его имя, но в последний момент не решился.
— В нынешнее время трудно писать, — сказал он вдруг.
Я опустил глаза. Мне стало стыдно за то, что меня по-прежнему тянуло к писательскому ремеслу.
Увидев мое смущение, мужчина торопливо извинился:
— Это прозвучало резко. Но я говорил не о вас, a о себе.
— Нет, — сказал я и, быстро оглядевшись, добавил: — Я не могу бросить писать, потому что у меня не хватает для этого смелости. Перестать писать! Это значит сделать вызов обществу.
Мужчина погладил собаку по голове. После долгой паузы он снова заговорил:
— Да, трудно — взять и бросить писать. Если уж говорить напрямик, наверное, было бы гораздо лучше, если бы я смело продолжил писать критические книги и меня бы арестовали. Так мне иногда кажется. Но я был просто дилетантом, не знавшим нужды и мечтавшим о гармоничном мире. Я слишком любил себя и боялся быть публично осмеянным. Поэтому просто взял и бросил писать. Печальная история. — Он улыбнулся, покачал головой. — Нет, нет, нет. He будем говорить об этом. Мало ли кто может услышать.
Я сменил тему разговора:
— Вы живете где-то поблизости?
— Вы знаете на главной улице дом с салоном красоты? Там я и живу. Заходите в гости. Меня зовут Хияма. Я женат, но…
— Спасибо за приглашение.
Я назвал ему свое имя. Писателя по имени Хияма я не помнил. Скорее всего он публиковался под псевдонимом. Я не собирался к нему в гости. В наше время встреча даже двух писателей могла показаться подозрительной. Я взглянул на часы.
— Боюсь, мне пора идти. Скоро приедет почтовая машина.
Я поднялся со скамейки и, попрощавшись, направился в сторону главной улицы. По ней ходило мало машин и еще меньше пешеходов. Ее словно избегал.
У самого тротуара росло кошкодерево сантиметров тридцать высотой.
Иногда я прохожу мимо кошкосаженцев, еще не ставших деревьями. Они смотрят на меня, громко мяукают и кричат. А те, у кого все четыре лапы вегетировались, уже малоподвижны, на зеленоватых мордах — плотно закрытые глаза. Они лишь чуть-чуть шевелят ушами. А есть кошкосаженцы, которые проросли: у них из тела тянутся ветви с листочками. Такие и ушами уже не шевелят. И даже если распознаешь в нем кошку, все равно лучше называть это кошкодеревом.
Глядя на эти живые саженцы, я подумал, что собак еще можно превращать в деревья. Когда им нечего есть, они становятся злыми и даже могут напасть на человека и покусать его. Но зачем они кошек превращают в саженцы? Много бродячих? Или таким образом хотят улучшить положение с продовольствием, хотя бы чуть-чуть? А может, они просто заботятся об озеленении города?..
Недалеко от больницы, на углу, растут два человекодерева и рядом с ними человекосаженец. Этот человекосаженец одет в форму почтальона и трудно теперь сказать, насколько его ноги вегетировались. На вид ему не более сорока, высокий, чуть сутуловатый.
Я подошел к нему и, как всегда, протянул конверт.
— Заказной почтой, пожалуйста.
Человекосаженец молча кивнул, взял конверт и достал из кармана марки. Я заплатил и, посмотрев, нет ли кого поблизости, попробовал заговорить с ним. Я приносил ему конверты с рукописями каждые три дня, но ни разу не пытался поговорить.
— За что вас так наказали? — спросил я почти шепотом.
Он бросил на меня удивленный взгляд, оглядел перекресток и сухо бросил:
— Ни к чему задавать мне посторонние вопросы Я не имею права на них отвечать.
— Извините, — сказал я, глядя ему в глаза, но не ушел.
Он глубоко вздохнул и произнес:
— Я как-то пожаловался, что у меня маленькая зарплата, а хозяин услышал. — Он кивнул в сторону двух человекодеревьев. Эти двое здесь по той же причине. Вы их знаете?
Я показал на одно из деревьев.
— Этого помню. Я ему много раз отдавал письма. А второго не знаю. Он уже здесь стоял, когда я въехал в новую квартиру.
— Он был моим другом.
— Наверное, служил начальником отделения, да?
— Совершенно верно.
— Вам не бывает голодно или холодно?
— Ощущения эти со временем как-то слабеют, — ответил он. Его лицо ничего не выражало. Я заметил, что все, кого превращают в саженцы, быстро теряют способность выражать какие-либо чувства.
— Мне кажется, я уже становлюсь растением. He только из-за своего состояния, но и из-за того, как я стал ко всему относиться. Сначала я расстраивался и грустил, а сейчас ко всему равнодушен. Вначале меня мучил голод, но процесс вегетации идет гораздо быстрее, если ты не ешь. — Он смотрел на меня потухшим взором. По-видимому, ему хотелось побыстрее стать деревом.
— Ходят слухи, что людям с радикальными взглядами, прежде чем высадить, делают лоботомию, операцию на мозге. Но мне ничего такого не делали, хотя все равно через месяц я уже ни на кого не злился. — Он посмотрел на мои часы. — Вам лучше идти. Сейчас приедет грузовик за почтой.
— Да, мне пора, — согласился я, но не уходил, а все тянул время.
— Никого из ваших близких не сделали саженцем? — спросил он.
Задетый за самое больное, я посмотрел ему в глаза и медленно кивнул.
— Сделали… Мою жену.
— Хм-м… Жену… — Он взглянул на меня с некоторым интересом. — Я подозревал нечто подобное, Иначе вы бы со мной не заговорили. И что же ваша жена совершила?
— Это случилось на тайной встрече домохозяек. Жена пожаловалась на высокие цены. Это еще полбеды, но она начала критиковать правительство. Я стал более или менее известным писателем, ну, и жена, видимо, решила, что ей дозволено больше других. Кто-то из женщин донес на нее. Ее высадили у дороги, ведущей от вокзала к дому заседаний, неподалеку от хозяйственного магазина.
— Это довольно спокойная улица. Может быть, там ей будет неплохо. А вы навещаете ее? Лучше уж ходить к ней пореже. И для вас и для нее. Tax вы быстрее все забудете.
— Знаю, — ответил я и опустил голову.
— А к вашей жене никто не приставал?
— Нет-нет. Пока ничего не случилось. Она просто стоит, но я…
— Эй! — сказал человекосаженец, служащий почтовым ящиком. — Кажется, это почтовый грузовик, вам лучше уйти.
— Да, вы правы.
Сделав несколько шагов, я обернулся и спросил:
— Может быть, вам что-то принести?
Он с трудом растянул губы в горькой усмешке и отрицательно покачал головой. Около него остановилась почтовая машина.
Я пошел прочь.
Моя очередная книга забавных рассказов должна была уже появиться в продаже, и я решил зайти в свой любимый книжный магазин. Хотя меня уже больше не радовали подобные события.
На улице, по которой я шел, было множество магазинов. У одного из них, кондитерского, почти перед самым входом стоял человекосаженец, который вот-вот должен был превратиться в дерево. Молодой мужчина рос тут уже год. Лицо его стало коричневым с зеленоватым оттенком, веки плотно закрыты, тело слегка подалось вперед. Ноги, торс и руки, проступавшие сквозь обветшавшую от ветра и дождей одежду, уже вегетировались. Повсюду виднелись молодые побеги. Даже мышцы лица затвердели. Сердце его совсем одеревенело.
Я подумал о том дне, когда моя жена достигнет такого же состояния, и сердце мое сжалось от боли.
«Если я поверну за угол у этого кондитерского магазина и пойду прямо. — подумал я, — то окажусь у того места, где стоит моя жена. Тогда увижусь с ней. Наконец, я смогу взглянуть на свою жену… Нет, нельзя этого делать. Мало ли кто может нас заметить… Все же попробую. Никто, пожалуй, и не обратит на меня внимания, если я остановлюсь и переброшусь двумя-тремя словами с женой».
Вопреки внутреннему голосу, взывавшему: «Не ходи!», я повернул за угол и быстро пошел по улице.
Моя жена стояла у дороги рядом с магазином хозяйственных товаров. Казалось, ноги лишь по щиколотку погружены в почву. Ничего не выражающие глаза смотрели прямо вперед. Лицо бледное, почти не изменилось. Хотя два дня тому назад щеки ее не казались такими впалыми. Двое фабричных рабочих проходили мимо. Один из них показал на мою жену и отпустил какую-то скабрезную шутку. Оба они загоготали. Я подошел к жене и почти крикнул ей на ухо:
— Мичико!
Она посмотрела на меня. К лицу прилила кровь, щеки порозовели. Она провела рукой по спутанным волосам.
— Ты опять пришел? He надо. Это ни к чему.
— Я не могу не приходить.
Из хозяйственного магазина вышла хозяйка. He заметив меня, она с безразличным видом скрылась за дверями. Я был благодарен. Ее «невнимательность» была кстати.
— Как ты себя чувствуешь? Ты привыкаешь?
Собрав все свое мужество, жена изобразила на лице улыбку и ответила:
— Да. Я уже привыкла.
— Прошлой ночью был дождь, тебе не было холодно?
— He беспокойся, — ответила она, не отводя от меня взгляда, — я почти ничего не чувствую.
— Когда я думаю о тебе, то не могу спать. — Я опустил голову. — Ты все время стоишь здесь одна, под открытым небом. Прошлой ночью я даже хотел принести тебе зонтик.
— Пожалуйста, не надо ничего мне приносить. Это все ни к чему.
По улице проехал большой грузовик. Легкая пыль осела на лицо и плечи моей жены, но она никак не прореагировала.
— Стоять — не так уж и плохо, — говорила она с наигранной легкостью в голосе, стараясь меня успокоить.
Я заметил едва уловимую перемену в голосе жены. Казалось слова, произносимые ею, потеряли живость и нежность, а интонации стали однообразнее. Наблюдать со стороны, как из нее уходит жизнь, было невыносимо, поскольку я прекрасно помнил ее живость, теплоту и нежность.
— Хозяева лавки, — спросил я ее, показывая на магазин, — тебя не обижают?
— Нет. Они добрые. Они даже интересовались, не хочу ли я чего-нибудь. Правда, так ничем и не помогли.
— А ты не голодная?
— Нет. Мне лучше не есть. — Она хотела побыстрее стать деревом. — Пожалуйста, ничего не приноси. He беспокойся обо мне. Я, разумеется, тоже постепенно забуду о тебе. Я рада, что ты приходишь, но после встреч долго грущу. Нам обоим от этого хуже.
— Конечно, ты права, но… — презирая себя за полное бессилие помочь собственной жене, я снова опустил голову, — но я не могу забыть тебя. Я не смогу забыть все, что было между нами. — Мои глаза наполнились слезами. — Никогда.
Я поднял голову, она смотрела на меня слегка потускневшими глазами, ее лицо озарялось слабой улыбкой, как у Будды.
Мне показалось, что я вижу кошмарный сон. «Нет, — сказал я себе, — это уже не моя жена».
Костюм, в котором она была арестована, стал ужасно грязным и мятым. Разумеется, никто бы мне не позволил принести ей смену одежды. На юбке, спереди, я заметил темное пятно.
— Это кровь? Что случилось?
— Ах, это, — она посмотрела на юбку, слегка смутившись. — Прошлой ночью два пьяных парня развлекались со мной.
— Жестокие ублюдки! — Бессильный гнев овладел мною. Если им об этом сказать, они ответят, что моя жена уже не человек и они могут с ней делать все, что захотят. — Они не имеют права! Это противозаконно!
— Все так. Но я же не могу подать на них в суд.
И я тоже не мог этого сделать. Чтобы тогда обо мне подумали?
— Негодяи! Что они с тобой… — Я прикусил губу. Сердце мое готово было разорваться. — Тебе было больно?
— Немного. Сейчас уже совсем ничего не чувствую.
Мичико, такая гордая, высоко ценившая свою честь, теперь была лишь слегка огорченной. Такая перемена поразила меня.
Мимо прошла группа молодых людей.
— Тебя увидят. Прошу, не выдавай себя.
— He беспокойся. Я для этого слишком труслив.
— Тебе надо идти.
— Когда ты станешь деревом, — сказал я на прощание, — я подам прошение, чтобы тебя пересадили в наш сад.
— Ты сможешь это сделать?
— Думаю, что смогу.
— Это было бы хорошо.
— Ну что ж, до встречи.
— Лучше, если ты сюда больше не придешь, — проговорила она почти шепотом и опустила глаза.
— Я знаю, что так будет лучше. Я хотел бы не приходить, но ничего не могу с собой поделать. Все равно я, наверное, приду.
— До свидания.
— М-м.
Я пошел.
На углу обернулся. Мичико по-прежнему смотрела на меня и улыбалась как высеченный из камня Будда.
Я продолжал идти. Как-то незаметно оказался у вокзала: ноги сами несли ежедневным маршрутом моих прогулок. Напротив станции есть маленькое кафе. Я вошел туда и сел за столик в углу. Заказал кофе, черный, без сахара. До этого я всегда пил его сладким. Несмотря на горечь, я мазохистки пил кофе мелкими глотками.
«С этого дня буду пить кофе только без сахара!», — решил я для себя.
За соседним столиком трое студентов говорили о каком-то преподавателе-критикане. Его недавно сделали саженцем.
— Я слышал, его высадили прямо в сквере.
— Ему нравилась природа. Поэтому его и высадили в таком месте.
— Похоже, ему сделали лоботомию.
— А студентов, которые препятствовали аресту, самих арестовали и тоже превратят в саженцы.
— Так их же было много. Где же они всех высадят?
— Говорят, прямо напротив их университета, по обеим сторонам Студенческой улицы.
— Им придется поменять название на улицу Насилия или что-нибудь в этом роде.
— Эй! Прекрати болтать. He хватало, чтобы нас кто-то услышал.
Все трое замолчали.
Когда я вышел из кафе и направился домой, то понял, что начинаю чувствовать себя саженцем.
Я шел и напевал про себя слова популярной песенки: «Я придорожный саженец. Ты тоже придорожный саженец. Какого черта мы с тобой на этом свете? Две сухие былинки, которые уже не расцветут».